Книга Магазин волшебных питомцев 4, страница 126 – Сергей Шиленко, Гриша Гремлинов

Группа стояла на узкой полоске топкого островка. Почва под ногами хлюпала и подрагивала, как желе, проседая при каждом движении. Серый ил, переплетённый корнями, всхлипывал, засасывая подошвы. Воздух слоился от тумана — тяжёлые молочные клочья ползли между ходульными корнями, обвивая стволы и стирая дальний план, как художник, решивший оставить фон незаконченным.

Я поднял глаза выше. И увидел небо.

Хотя неба в привычном смысле в данжах нет, есть только оболочка пузыря реальности. Над головой раскинулся чёрный купол — абсолютно чёрный, бархатный, без единой звезды. И по этому куполу текли разводы сияния, похожие на северное, только ярче, гуще и сочнее. Бирюзовые волны переливались в пурпурные, пурпурные пересекались с кислотно-зелёными.

Сияние двигалось плавно, величественно, будто кто-то размешивал люминесцентную краску в космическом ведре. Света от него хватало, чтобы различать лица, деревья и воду. Включать фонари не имело смысла.

Архимед перестал дышать. Когти всё ещё впивались мне в живот сквозь куртку, но грудная клетка птицы замерла. Какаду вытянул шею и уставился в небо, распахнув глаза так широко, как позволяла анатомия. Хохолок поднялся перо за пером, и застыл в полном развороте.

Знаю, почему он так замер. У какаду четыре типа колбочек в сетчатке против наших трёх. Они различают ультрафиолет и видят цвета, которым в человеческом языке просто нет названий. Плюс магическое зрение. Сейчас Архимед наблюдал полотно, в котором каждая переливающаяся полоса люминесцировала для него ещё как минимум в двух спектрах, невидимых мне. Для попугая это небо горело, как витраж собора на рассвете.

Секунд десять он молчал. Для Архимеда — рекорд, занесённый в Книгу Гиннесса.

— Кр-р-расиво, — тихо прохрипел он, будто ему перехватило горло. — Дэнька. Кр-р-расиво тут. Остаёмся?

— Нет, — шепнул я. — Мы в гостях.

— Жалко, — вздохнул Архимед и снова задрал голову, впитывая небо.

— Ну что, зоомагазинщик, — голос Свища прорезал тишину. — Штаны сухие? Или уже менять пора?

Я обернулся. Марат стоял по щиколотку в грязи, ботинки хлюпали при каждом движении. Стриж на плече нахохлился, лезвия-перья плотно прижаты к телу. Птица явно чувствовала себя неуютно — стрижи созданы для открытого неба, а тут всюду стволы, корни и туман.

— Нормального данжевого света тут, похоже, вообще нет, — проигнорировал я, оглядываясь по сторонам, — но и настоящей темноты тоже. Откуда столько света? Вроде ж говорили, что Разлом тёмный.

— Сейчас тут день, — отозвалась Кира откуда-то справа. Она уже присела на корточки у кромки воды и макала пальцы в светящуюся жижу, наблюдая, как бирюзовые искры разбегаются от прикосновения кругами. — Видишь, какое яркое сияние наверху? У энергетической оболочки пузыря здесь есть свой цикл, двадцать один час. Сейчас она активнее, ярче, и свет заливает всё внутри. К ночи потускнеет, тогда будем фонарями работать.

— Фонарями р-р-работать! — эхом повторил Архимед, всё ещё глядя вверх. — Пузыр-р-рь! Большой пузырь! Иголкой ткнёшь — бац!

Обух прижимал уши к голове, хвост поджат — пёс оценивал незнакомую среду, методично втягивая воздух и обрабатывая запахи. Клим-медоед, наоборот, уже деловито ковырял когтями корень ближайшего дерева, вероятно, проверяя его на сахаристость. Мокрица Тачка стояла столом и, кажется, вообще ничего не понимала, но это наверняка её обычное состояние.