Книга Магазин волшебных питомцев 4, страница 125 – Сергей Шиленко, Гриша Гремлинов

Мир вывернулся, как носок наизнанку.

Первые две секунды я вообще ничего не видел. Только густую, маслянистую черноту, которая облепила лицо, забилась в уши и попыталась протиснуться под веки. Потом барьер выплюнул меня, как косточку, и желудок подпрыгнул к горлу. Кира предупреждала, но явно преуменьшила.

Меня качнуло так, будто кто-то выдернул пол из-под ног и поставил обратно, но под углом в тридцать градусов. Земля и небо поменялись местами, потом вернулись, потом снова поменялись, как в барабане стиральной машины. Рот наполнился горькой слюной.

Внимание! Вы пересекли границу пространственного пузыря.

Локация: Темнолесье (Ранг С)

Статус: Ваш вестибулярный аппарат официально подал рапорт об увольнении по собственному желанию. Дышите носом, но не слишком глубоко — тут очень ароматно.

Архимед вцепился в мою куртку так, что когти прошли сквозь ткань и впились в кожу. Я уставился себе под ноги. Берцы. Смотри на берцы. Потёртые носки, шнуровка. Обувь двоилась, троилась, расплывалась акварельной кляксой, и я ждал, сжав челюсти, пока мозг перестанет паниковать и соберёт картинку обратно в фокус.

Контуры устоялись. Берцы снова стали берцами — одна пара, два ботинка, всё на месте. Я сделал шаг влево, как велела Кира, освобождая проход для Кувалды, и глубоко вдохнул.

Воздух хлынул в лёгкие, как тёплая вода. Влажный, густой, пропитанный сотней незнакомых запахов. Тут пахло перегноем и стоячей водой, прелыми листьями и чем-то сладковато-грибным, от чего щекотало в носу. Где-то на самой границе обоняния проскальзывала тонкая, почти парфюмерная нота — цветочная, пряная, совершенно не вяжущаяся с адским данжем. Так пахнут оранжереи с тропическими орхидеями, только здесь к аромату примешивалась гниль, и сочетание выходило одуряющим.

Температура — градусов двадцать пять, может, двадцать семь. После апрельской ночной Москвы — как шагнуть из морозилки в парник.

Я поднял глаза.

И забыл, что собирался сказать.

Передо мной лежало болото. Вернее, то, что я по привычке назвал болотом, хотя ни одна земная топь никогда так не выглядела. Чёрная вода расстилалась во все стороны, и из неё поднимались деревья на ходульных корнях с голыми стволами цвета мокрого асфальта. Корни образовывали арки, переплетаясь между собой, как пальцы сложенных в молитве рук.

По коре каждого дерева бежали прожилки света. Бледно-зелёные, едва заметные, они пульсировали ритмично и медленно, будто огромное сердце где-то глубоко под водой гнало люминесцентную кровь по жилам леса.

Я пригляделся: ближайшее дерево вспыхнуло, через полсекунды — соседнее, затем третье, четвёртое. Волна света катилась от ствола к стволу, синхронно, безупречно, как дыхание единого организма. Весь этот болотный лес дышал в такт.

А вода… вода тоже светилась. Бледно-бирюзовое мерцание шло откуда-то из глубины, рассеянное и мягкое. Что-то мельчайшее в толще превращало вонючую лужу в аквариум с подсветкой. Неправильный планктон? Водоросли? Споры? Бог знает что тут водится.

Там, где кто-то из группы наступал в лужи, бирюзовое свечение вспыхивало ярче, обрисовывая след и угасая, как затухающий экран телефона.

— Темнолесье, значит, — пробормотал себе под нос.

Я видел Хубсугул зимой, когда озеро покрывается льдом толщиной в метр, и сквозь этот лёд просвечивает солнце, превращая воду в жидкий малахит. Я видел байкальскую воду в августе, прозрачную до самого дна на тридцать метров вглубь. Но это было совсем другое. Здесь свет шёл изнутри, снизу, из самой воды, и она казалась живой.