Книга Дважды кажется окажется, страница 98 – Елена Рыкова

— Паспорт-то у вас не заграничный, – как бы оправдываясь, сказал он. – Никак не разберусь с этими правилами. Проходите.

Бабушка ушла за турникет.

— А что за свидетельство? – крикнул милиционер ей вдогонку. – С вами ещё кто-то есть?

Но Марта этого уже не слышала. Изо всех сил она бежала по скользкому залу вылета к эскалатору вниз.

8

Она бежала, и всё рябило в глазах. Казалось, что бабушка догоняет её, даже послышались окрики, звук бьющегося стекла. «Она разбила банки с зельем», – с ужасом обернулась Марта. От резкого движения закололо в боку. В зале вылета по-прежнему царила полусонная тишина. Её никто не преследовал.

Марта увидела, что толстомордый автобус закрыл двери и поднакренился уезжать. Она рванула к нему:

— Извините, вы до города?

Села на сиденье у окна, жёсткое и неудобное. В автобусе пахло соляркой, железнодорожным вокзалом, а вовсе не аэро-портом. Лицо горело от бега, на носу и над губой выступил пот, шея была мокрой, как после душа. «Зелье действует всего три дня. Хоть бы она летела, не стала возвращаться за мной».

— Бабушка, – шептала Марта, прикрыв глаза, пока автобус выруливал к трассе, – езжай в Крым, спаси моих родителей, умоляю. Обо мне не беспокойся, мне нужно быть здесь, я должна, я должна…

…из открытого окна дует, и Татьяна Сергеевна, физичка, что-то бубнит за кафедрой, глаз не видно из-за отблесков очков, но подбородок задран вверх: она всегда смотрит в потолок, когда класс её не слушает. Марте скучно, она без сменки, в огромных бабушкиных сапогах из змеиной кожи, она поднимает руку:

— Можно выйти?

В коридоре ещё холоднее, гулко и темно, как в пещере, и сапоги уже не сапоги, это её голые ноги, вернее – хвост.

— Порезалась? – спрашивает она у Оли Междус.

Оля Междус, одноклассница, сидит на корточках в углу пещеры и плачет.

— Нет, это гранатовый сок, – отвечает она.

— Гранатовый сок, гранатовый сок, – множество ящерок эхом разносят звук по стенам.

— У меня умер брат.

— Брат? – удивляется Марта, и что-то шевелится в голове. – У меня тоже был брат, – с сомнением говорит она, – кажется… Но он куда-то делся. Его сейчас нет.

— Тебе кажется? – злится Оля. – А это точно? Дважды кажется окажется – вот что это всё!

Смутные воспоминания – без лица, имени и голоса – что-то вроде плесневелых дачных журналов. Брат… где-то он был. А может, не было? Я всё придумала? Нет, что-то было. Тоже умер? Он просто ушёл. Нет, уехал в другую страну. Улетел, сам так решил. Ему не захотелось быть здесь, с нами, со мной, он не любил этот город, нас не любил, никого не любил. Он выбрал что-то другое. Да-да, он всё сделал сам. Его нет, его забыли, потому что он сам забыл раньше остальных.

И ужасное детское горе разлилось по всему сну.

— Смотри, у меня питомцы, – Оля раскрывает походный рюкзак зелёного пыльного цвета, а там, как в аквариуме, плавают длинные серые рыбы. Угри. Оля любит их. А брат никого не любил. Как страшно.

— У меня тоже был питомец, – отвечает Марта. – Он светился. Его звали Бугу.

Ой нет, это же не у меня, не у меня, это у брата был питомец, какое же было у брата имя? Какое лицо? Какой голос? Она силится вспомнить, видит белую футболку, вот ворот, из ворота растёт шея, длинная, тонкая, она тянется и тянется, и, чтобы увидеть лицо, нужно задрать голову. Но вместо лица – блин, плоский, стёртый. Ничто. Пустота.