Книга Однажды кажется окажется, страница 89 – Елена Рыкова

Эти дни, безвозвратно ушедшие в прошлое, за границу несбыточного счастья, снова замаячили перед Полиной, и если они вернутся благодаря древесным ведьмам и сказочным собакам – ей было всё равно. Кто угодно – лишь бы Соня превратилась из берёзы обратно в девочку.

— Так, – старуха опустила черепашьи веки, – потому не мешай мне.

Полина не могла усидеть на месте и периодически вскакивала, чтобы поцеловать берёзку. Она видела дерево, а губы прикасались к Сониной коленке, щеке, локтю или ко лбу. Старую скогсру это отвлекало, но она не останавливала мать.

— Любовь всему живому на пользу идёт.

Какое-то время они молчали. Полина вдруг поняла, что старуха старается и так и этак и что она недовольна результатом. Она сразу же испугалась, что у Зейнеп ничего не получится, и отчаяние накрыло её плотной волной. Захотелось плакать и кричать одновременно. Старуха сказала:

— Не справиться мне одной. Подмогу надо звать. Не пугайся, милая. Сейчас много таких, как я, сюда явится.

Зейнеп развела в пиале густую жидкость, похожую на холодный кофе. Потом раскинула руки и начала раскачиваться. Шелест побежал по кронам деревьев. Из кустов, из дупел, из расщелин появились древесные ведьмы. Беззвучно начали подходить они к Вере, окружать сосну, протягивая к ней руки. Шёпот их сплетался в густую косу ровного звука, непохожего на шум моря вдалеке, непохожего на шум травы, непохожего на ветер, свистящий в горах. Жидкость в пиале у Зейнеп начала куриться, лёгкий прозрачный дымок с медовым запахом обнял сосну, а Полина почувствовала, что засыпает и падает одновременно.

1

Яичницу бабушка готовила так: лук, помидоры, сыр. Покрошить ветчину – если есть. Четыре яйца – и хорошо перемешать. Болтанкой называла. Марта сидела на подоконнике палаты номер три, и в голове у неё была бабушкина болтанка.

Пролетова заснула быстро – утомилась. Хотя за ужином храбрилась, что спать не будет, пойдёт в лес к маме. Мишаевы тоже посапывали: Тина на боку, Лизка – на спине, раскинув руки, будто декламировала стихи, в «позе Есенина», как они между собой смеялись. Это и хорошо. Завтра кросс перед завтраком и тренировка с утра.

«Брату твоему нельзя к нам!»

Брат.

Что ты помнишь, Веснова? Кто ты такая? Марта пыталась думать. Ничего не получалось. Воспоминания начинались с бабушки. Их квартира, на стенке ковёр, на кухне кактус. Лучи солнца на старом паркете. Бабушкины руки моют ей голову. Поцелуй в макушку: «Как вкусно пахнет моя девочка!» Кукла-неваляшка, красно-белая, круглая, с круглыми глазами в чёрных ресницах, похожими на цветы. У левого краска смазалась, бабушка говорила: «Чихнула, когда ресницы красила» – и смеялась. Ничего не было и никого, кроме бабушки. Это она в раннем детстве держала Марту на руках после дневного сна, и Марта прижималась головой к шее; она грела на ночь молоко и заставляла опускать ноги в тазик с горячей водой – чтобы не простудиться после прогулки. На ванне лежала перекидная скамеечка из деревянных реек, от неё на попе оставались полосы. Грязные после зимы окна, вышитая подушка у изголовья: по кругу бегут олени, под ними – ёлочки. И никакого брата.

Марта выпрямила спину, невидящим взглядом уставилась на стенд «Ими гордится лагерь».

— Если Цабран – мой брат-близнец, то его папа и мама – мои папа и мама, – прошептала она. Мысль была настолько важной, что её просто надо было проговорить вслух.