Книга Обреченный венец, страница 122 – Елизавета Дворецкая

Агнея замолчала, мысленно возвращаясь в те года.

— А дальше? – настаивала Елеса.

— Начал отец всякую полонь к ним в лес похаживать. Назад возвращался, дичи приносил, иной раз лося ногу или еще что. Ходил так года три или больше. Потом пришла к нам в село черная хворь, родители мои оба и умерли. Прибрал Господь… – Углы рта Агнеи опустились. – Ну, я посидела одна, погоревала. Как жить-то, не знаю, я тогда только и заневестилась. За кого попало пойти, лишь бы взяли, только чтоб не пропасть… И вот сижу раз, а полонь настает. На третью ночь слышу – в оконце стучат. Темно, страх, я в избе одна. Опять стучат. А что-то меня толкает: отвори да отвори. Я в оконце спрашиваю: кто там? Мне в ответ голос незнакомый: Ермолай, старца Еразма названый сын, дома ли дядя Ильян? Тут я и поняла – выученик отцов его ищет. Ждал, видно, не дождался, ну и пошел сам искать. Как сыскал – видать, чутьем звериным выследил. Он же никогда к нам в село не показывался, ни разу. А я так по батюшке тосковала, мне его выученик родным братом показался. Я и отворила – что судьбы божии велят. Он и входит. Моих лет или чуть больше, рослый такой. Взгляд угрюмый, повадка скованная, а я гляжу: собой-то парень недурен. Девка всегда девка…

Агнея замолчала и вздохнула. Елеса молча ждала. Когда мать заговорила, стало ясно, что часть рассказа она пропустила, но допытываться Елеса не посмела.

— Стал он ко мне похаживать. У меня родители умерли, и у него старец Еразм умер, не то от старости, не то просто – Бог прибрал. Похоронил он его там же, в лесу, пошел искать батюшку моего – он на всем свете больше никого и не знал из людей. Девок или баб только издали видел, дичился меня поначалу. Да и я его опасалась, кто его разберет, человек он или зверь. А все же тянуло нас друг к дружке, больше-то не осталось никого у нас. Ночью приходил, людей боялся. Тут бабы наши стали меня просватывать за одного, а чем я отговорюсь? Он, Ермолай, сперва говорил, пойдем со мной на заимку жить, да как я из Милова уйду? Здесь вон двор, скотина, птица, огород, все хозяйство! Могилка матушки, родителей да дедов. Не бросишь ведь, а в лесу как все хозяйство держать? Да и, правду сказать, жаль мне было люд честной покинуть. Привыкла всю жизнь с людьми, а в лесу с тоски помру, боялась. Уговорила я Ермолая, повенчались мы. Постепенно он и к людям привык, и работам всем обучился, землю стал пахать. А заимку свою так и не покинул.

— Откуда же он на заимке-то взялся? – спросила Елеса. – Неужели старец… согрешил с кем, дитя приблудное у себя растил…

Сама понимала, что это как-то недостоверно: старый старец, живущий в глуши, не видя людей – где и как он мог так сойтись с бабой?

— Уж того не ведаю! – решительно отрезала мать.

Елеса к тому времени уже познакомилась с обдерихой и имела достаточно проницательности, чтобы сразу понять: лукавит. Знает. Да говорить не хочет.

Только после этого рассказа Елеса, снова оказавшись на заимке, тайком от отца осмотрела избу повнимательнее – и в углу напротив двери обнаружила на полочке небольшую икону без оклада, а позади нее такую же старую книгу в темном кожаном переплете. От многих лет в дыму черной печи иконка так закоптилась, что Елеса с трудом разобрала на ней чью-то склоненную голову – вроде Богородица, а может, и нет. Она никогда не видела, чтобы отец молился на эту икону, и несомненно, она была наследством старца Еразма, но после смерти старца отец ее не убрал. Елеса даже осмелилась ее потрогать: писаная икона была редкостью, в крестьянских избах такого не водилось, видно, старец принес ее из своего дальнего монастыря. Книгу не стала в руки брать – что ей, она грамоте не учена.