Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 3 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

О том, что планируется рокировка в аспирантуре, не было сказано ничего, что удивительно. Обычно, насколько я помню еще по своей прошлой жизни, если в аспирантуре возникали какие-то вопросы, которые выносились на ученый совет, они в обязательном порядке должны были идти отдельно. Потому что потом предстояло делать выписку из протокола в общую папку для ВАКа. Поэтому заваспирантурой всегда старалась оформить вопрос в повестку правильно.

Сейчас же о том, что меня переводят к Лысоткину, или о том, что Елисей Ротонос выбыл из аспирантов-очников и переходит на соискательство к Марусе Епиходовой, и так далее — ни слова не говорилось. Ничего вообще не было. Зато доклад Лысоткина занимал практически все время заседания.

Ну ладно, будем посмотреть.

Пока секретарь ученого совета раздавала явочные листы, на которых все должны были расписаться, кто член ученого совета и кто приглашенный, я окинул взглядом переполненное помещение.

В самом дальнем конце сидела Лиза Перепечкина, и вид у нее был печальный и немного надутый. Поодаль, в гуще других аспиранток и лаборанток, находилась Марина Носик. Держалась она отстраненно, но в ее глазах нет-нет да и проскакивал колоссальный триумф. Я мысленно хмыкнул: видимо, в схватке победила она. Хотя, зная Лизу, далеко не факт. А ее надутый вид, вполне может быть, из-за помятого банта на вороте блузки.

Но в любом случае выводить девчонок из френдзоны я отнюдь не собирался.

Михайленко, который в состав ученого совета пока еще не входил, сидел в первом ряду. Рядом с ним устроилась Лада Горобец, которая пристально смотрела на меня. И когда мы встретились глазами, она смерила меня высокомерным и презрительным взглядом, затем повернулась к Михайленко и что-то прошептала ему на ухо.

Я сегодня пришел на пару минут раньше, и помощник ученого секретаря как раз расставляла таблички с именами членов ученого совета на столе, а также раскладывала распечатанные повестки заседания. Видя, что девушка не успевает, я, повинуясь какому-то внутреннему чувству, подошел к ней и сказал:

— Давайте я вам помогу.

Она с благодарностью взглянула на меня, кивнула, ни слова не говоря, ткнула мне в руки пачку повесток, а сама принялась расставлять таблички дальше. Я шел за ней и раскладывал повестки и еще какие-то бюллетени для голосования.

— Что, Епиходов уже и тут подмазался! — услышал я ехидный женский голос. Повернул голову — Горобец. Как же она меня заколебала.

Но препираться с ней было не время. Ставки слишком высоки, чтобы ради мимолетного пестования ЧСВ и расправы над простой пешкой жертвовать судьбой ферзя. Поэтому я ничего не сказал, проигнорировал. Очевидно, сам того не желая, я задел ее чувства, потому что она злобно фыркнула. И сейчас что-то наговаривала на меня Михайленко.

Михайленко выслушал Горобец, кивнул, затем посмотрел на меня, но по его бесстрастному лицу ничего прочесть было нельзя.

Лысоткин восседал за овальным столом, причем пристроился он поближе к председателю ученого совета, явно потеснив Петрова-Чхве и открыто демонстрируя, что он сейчас у руководства в фаворе. Сидел он в белой рубашке, в костюме с галстуком и выглядел словно именинник на своем юбилее. При этом вид у него был донельзя заносчивый. Он перебирал листы доклада, очевидно, просматривая какие-то места и освежая их в памяти.