Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 55 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я ждал, и она продолжила:

— Я спросила: «Паш, ты в порядке?» А он затянулся, выпустил дым и сказал…

Лариса сделала паузу, словно ей было тяжело произнести эти слова вслух, как будто они за эти годы вросли ей в горло и теперь их приходилось выдирать.

— Он сказал: «Она сама виновата. Не надо было его выбирать».

В углу зрения мигнуло уведомление — Система среагировала мгновенно:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано: ЧСС 118, кортизол — пиковое значение.

Рекомендуется: дыхательная техника 4−7–8, снижение эмоциональной нагрузки.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: −4 часа.

Функциональность Системы: 8 %.

Я смахнул уведомление не глядя, осознавая — вот оно.

Чтобы успокоиться, встал, отошел к окну и повернулся спиной к гостям. За окном ставший почти родным двор, солнечный воскресный день, детская площадка с облезлыми качелями, мамаша, прогуливающаяся с коляской, заехавшая на бордюр грязная «газель»… Нормальная, обычная жизнь. А у меня перед глазами стояла серая от кровопотери женщина, беременная, умирающая в приемном отделении, пока обиженный мальчишка «оформлял бумаги».

Серега, где же ты был? Почему Наташа вдруг не захотела тебя беспокоить и пошла за помощью к Брыжжаку? Если бы ты лично повез Наташу в больницу, ничего этого бы не случилось! Ты бы сразу все понял и сам успел ее спасти!

Мои пальцы впились в подоконник, и я усилием воли заставил себя разжать их: нельзя терять контроль. Не сейчас.

— Продолжайте, Лариса, — глухо сказал я не оборачиваясь.

За спиной повисла тишина, а потом негромкий голос Наиля:

— Давай, Лариса, расскажи, что было дальше.

Скрипнула табуретка, и Лариса снова отпила чаю. Когда заговорила, в голосе появилась сухая твердость — видимо, самое страшное осталось позади, и теперь она могла говорить отрывистее.

— Через час приехал Пашкин отец. Мельник. Забрал сына, причем ни слова мне не сказал, даже не посмотрел. Зато журнал приемного покоя исчез. Просто не стало. И записи о дежурствах за ту ночь — тоже. Меня тогда вызвал заведующий и сказал: «Тебя в ту ночь на смене не было. Поняла, Ахметшина?»

— Поняла? — переспросил Наиль и пояснил для меня: — Ахметшина — ее фамилия.

— Поняла, — ответила Лариса без выражения. — Куда бы я делась? Да и Пашку я любила. Сильно.

Я обернулся и сел обратно на табуретку. Судя по показаниям модуля, ей полегчало, но пока совсем немного. Вроде как на четверть оборота вентиля, который наконец чуть стронулся, после того как несколько лет ржавел.

Честно говоря, мне было плевать на ее чувства. Она соучастница убийства, она покрывала убийцу. И очень жаль, что подонок Мельник сдох сам. Впрочем, кто я такой, чтобы принимать чужую исповедь? Не нужно ей знать, что я на самом деле думаю.

— Лариса, — сказал я. — Это ведь было не все. Верно?

Она вздрогнула. Видимо, не ожидала, что я знаю про продолжение. Посмотрела на Наиля — тот еле заметно кивнул.

— Не все, — повторила она тихо и вздохнула.

Я не торопил. За стеной у соседей бубнил воскресный телевизор. Во дворе смеялись дети.

Поставив чайник во второй раз, я дождался, пока он вскипит, прежде чем Лариса решилась продолжить. Она встала, попросила воды из-под крана, выпила залпом полстакана и снова села. Сумку наконец сняла с плеча и поставила на пол у ног.