Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 53 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я отчего-то ожидал увидеть кого-то постарше — сам не знаю почему. Ларисе было, пожалуй, чуть за тридцать, но выглядела она на все сорок: русые волосы, стянутые в небрежный хвостик, темные круги под глазами, серая синтепоновая куртка, которая давно вышла из моды. Ни косметики, ни украшений, если не считать тонкой серебряной цепочки, уходившей за ворот свитера — наверное, с крестиком. Красные обветренные руки с коротко остриженными ногтями она держала перед собой, сцепив пальцы. Руки медсестры, привыкшие к антисептику и латексу.

— Проходите. — Я посторонился, пропуская обоих.

Лариса переступила порог и сразу остановилась, окинув прихожую быстрым настороженным взглядом, и наконец сняла куртку.

Наиль представил нас друг другу, и мы прошли на кухню.

Лариса села на край табуретки — прямая спина, сумка через плечо, будто собиралась встать и уйти в любую секунду. Наиль устроился на подоконнике, а я полез в шкафчик за кружками, после чего сел напротив Ларисы и, дождавшись, когда она поднимет глаза, активировал эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Лариса, 32 года.

Доминирующие состояния:

— Вина подавленная (78 %).

— Тревожность (71 %).

— Решимость (64 %).

Дополнительные маркеры:

— Тремор пальцев, темные круги, замедленная реакция зрачков.

— Паттерн самоуспокоения (тактильный контакт с предметами).

— Микромимика соответствует воспроизведению реального воспоминания, а не конструкции.

Я свернул данные. Мне не нужна была Система, чтобы видеть, что эта женщина давно перестала нормально спать. Достаточно было посмотреть на ее руки — они мелко подрагивали, как поверхность стакана с водой, когда за стеной работает бешенная стиральная машина. Но из-за чего?

Налив свежего чаю, я поставил перед ней дымящуюся кружку. Вторую молча дал Наилю.

— Чайку, Лариса?

— Спасибо. — Она зябко обхватила кружку обеими ладонями, но пить не стала.

Молчание длилось, наверное, с полминуты, хотя казалось, куда дольше, Наиль, с удовольствием потягивая чай, смотрел в окно, а я никого не торопил. Во дворе кто-то завел машину, звук мотора ворвался в тишину кухни, растормошив Ларису, и она наконец встрепенулась:

— Я не знаю, с чего начать, Сергей.

— С того, что помните, — ответил я. — И не волнуйтесь.

Пальцы Ларисы потянулись к цепочке на шее, покрутили и отпустили. Наиль тоже сел за стол и, подперев щеку кулаком, изучал столешницу с таким вниманием, будто нашел в узоре что-то невероятно важное. Наверное, свежие поправки к административному кодексу.

Лариса посмотрела на меня, потом опустила глаза к чаю и тихо, монотонно заговорила:

— Я дежурила в ту ночь. Приемное отделение, обычная смена. Где-то около трех привезли женщину… — Она запнулась, шумно отпила чаю и продолжила, глядя в окно: — Беременная, третий триместр. Кровотечение. Сильное. Я сразу поняла, что плохо — по лицу, по цвету кожи. Она была серая.

В голове я тут сделал расчеты: третий триместр, кровотечение, серая кожа — наверняка отслойка плаценты. Если объяснять по-простому, плацента — это единственный шланг, по которому ребенок получает кислород. При отслойке этот шланг отрывается от стенки матки. Как если бы прямо во время операции кто-то пережал подачу воздуха, только здесь на одном шланге двое — и для ребенка счет идет даже не на минуты, а на секунды.