Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 54 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Причем самое поганое при массивной отслойке — что крови может и не быть. Она уходит внутрь, а снаружи видно только, как падает давление и сереет лицо. Мать уходит в шок, ребенок — в гипоксию, и чем дольше тянут, тем меньше шансов у обоих. Пятнадцать минут до операционной, от силы двадцать, потому что дальше организм начинает сдавать.

— Паша дежурил ординатором в приемном, — сказала Лариса.

— Мельник? — уточнил я.

— Ну да, он, — подтвердил Наиль, но Лариса будто нас не услышала.

— Он ее узнал, — сказала она. — Я видела, как у него лицо поменялось. Не злость, нет. Скорее… — она подыскивала слово, — пустота. Как стекло. Знаете, бывают такие глаза? И вот с такими вот глазами он начал оформлять бумаги. Карту завел, анамнез стал собирать. Она ему отвечает, а у нее голос все тише и тише, потому что кровит. Я ему говорю: «Паша, давай быстрее, она же кровью истекает!» А он мне спокойно так, лениво даже: «Не учи меня работать».

Она снова надолго замолчала, и я уловил небольшие изменения в показаниях эмпатического модуля: Лариса подбирала слова, чтобы обелить себя. Возможно, будучи любовницей Павла Мельника уже тогда, она — если знала, конечно, — интуитивно отнеслась к Наташе как к врагу. Как к той, кто может Пашу у нее отобрать.

— Лариса… — напомнил я о себе.

— Рассказывай дальше, — потребовал Наиль. — Мы же договорились, деньги ты взяла.

Лариса кивнула и продолжила:

— Потом Пашка два раза выходил. Говорил — звонить. Первый раз минуты на три, второй — минут на пять. Может, больше. Я не засекала, но помню, что стояла над ней и считала пульс. И пульс падал.

— Сколько от поступления до операционной? — спросил я, чувствуя, как самопроизвольно сжимаются кулаки, и надеясь, что она этого не видит.

— Минут сорок. — Лариса задумалась. — Может, пятьдесят. Точно не скажу.

— При отслойке плаценты критическое время доставки в операционную — пятнадцать — двадцать минут, — сказал я тихо. — Двадцать максимум.

Она кивнула — знала, конечно. Все эти годы знала, что Наташу убил Паша Мельник.

— Когда ее довезли наконец до операционной, было поздно. Ребенок… — Голос Ларисы дрогнул. — Ребенок погиб от кислородного голодания. А у нее началось… свертывание, знаете?

— ДВС-синдром, — подсказал я.

Организм, который уже захлебывается кровопотерей, иногда сходит с ума. Сначала кровь начинает сворачиваться там, где не нужно, забивая микроскопическими тромбами мелкие сосуды. А потом ресурсы заканчиваются, и она перестает сворачиваться вообще. Любой разрез — и течет. Из швов, из катетеров — остановить почти невозможно.

По сути, это лавина. Отслойка запускает гипоксию, гипоксия — шок, шок — развал свертывания. И каждый этап кормит следующий.

— Да. Кровь перестала останавливаться. Везде. Хирург пытался, но… Она умерла там, на столе.

Лариса замолчала и закрыла глаза. Кружка в ее руках качнулась, чай плеснул на стол. Наиль потянулся за тряпкой, но я покачал головой — не надо.

— А потом, — Лариса заговорила глуше, сжав кружку еще крепче, — Паша вышел. Сел на лавку у входа и закурил. Я подошла к нему, чтобы успокоить, понять, что с ним. Любила его… сильно. Подумала, может, ему плохо. Мало ли. — Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. — Руки у него не дрожали. Вообще. Он сидел и курил, как после обычной смены.