Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 42 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— В Москве. Документы подавал в аспирантуру.

— В Москве? — Голос у нее дрогнул и прозвучал как-то хрипло. — Серьезно? Ты сейчас в Москве?

— Серьезно.

— Ага, конечно. Слушай, Епиходов, если не врешь, приезжай ко мне. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. — В ее голосе проскользнула тревога.

— Ты же еще в клинике Ройтберга сейчас? — уточнил я.

— Да. Скажешь на ресепшене, что к Хусаиновой. Я предупрежу, тебя пропустят.

Я посмотрел на часы. Носик ждала в хостеле, но день только перевалил полдень… а голос Лейлы звучал так, будто вопрос жизни и смерти. Хотя у Лейлы во всем вопрос жизни и смерти.

— Буду через полчаса, — пообещал я и отключился.

До клиники добирался на метро — с одной пересадкой на «Третьяковской», потом пешком от «Маяковской». Пока ехал в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле и думал о том, как странно переплетаются нити судьбы. Переночевал в одном номере с лидером профсоюза бывшего места работы, утром подал документы в аспирантуру и заново обрел дочь, а теперь еду к девушке, которую недавно спас от смерти. И все эти люди каким-то образом связаны с моей прошлой жизнью, о которой никто из них не знает.

В до боли знакомом холле клиники я подошел к ресепшену. Улыбчивая девушка в форменном костюме выдала гостевой пропуск, едва я назвал имя Лейлы и показал паспорт.

— Она вас ждет, Сергей Николаевич. Третий этаж, палата триста двенадцать. Лифт направо.

Я кивнул и пошел к лифту, стараясь не глазеть по сторонам. В прошлый раз я пробирался сюда как вор — через служебный вход, с поддельным пропуском, чтобы скопировать данные с компьютера в своем бывшем кабинете. Тогда меня чуть не застукали Михайленко с Лысоткиным, и пришлось прятаться в шкафу. Сейчас все было иначе: гостевой бейдж на груди, официальный визит к пациентке. Все-таки была своя прелесть в легализации визита.

Я прошел через вестибюль мимо флегматично перебирающей струны арфистки. У меня вся жизнь с ног на голову за эти дни, да что там говорить — две жизни! И только в этой клинике ничего не меняется — все такая же респектабельная обстановка и невозмутимая арфистка в холле.

Коридоры стационара показались мне такими же тихими и ухоженными, как и холл внизу. Никакого запаха хлорки, никаких каталок с капельницами, никаких измотанных медсестер. Другой мир в сравнении с казанской Девятой городской больницей.

Палату триста двенадцать я нашел без труда. Постучал и, услышав «входи, Епиходов», толкнул дверь.

Лейла сидела на кровати, опираясь спиной на подушки. Голова была обмотана свежей повязкой, похожей на модный тюрбан. Она похудела с нашей последней встречи, скулы заострились, но глаза оставались такими же яркими и живыми. И вообще… очень красивая она, эта Лейла.

— Явился! — Она улыбнулась, но вышло натянуто. — Нравится моя чалма?

— Тебе идет, — ответил я, садясь на стул у кровати. — Как самочувствие?

— Голова иногда болит. Особенно по утрам, когда давление скачет. — Она поморщилась. — Врачи говорят, это нормально после такой операции. Еще память иногда подводит. Вчера забыла, как зовут медсестру, которая каждый день приходит. Представляешь? Она обиделась.

— Это пройдет, — сказал я. — Мозг восстанавливается, нейронные связи перестраиваются. Первые месяцы самые тяжелые, потом станет легче.