Книга Пять юношей квартала сайя, страница 172 – Ива Годар

Хидео посерьезнел. Он прекрасно знал, что красота сайя может разрушить Рен, но в прошлом не был достаточно бережен. Мог ли он этого избежать, если бы постарался? Зависело ли от него хоть что-то в хаотичной игре любви? Карта говорила, что одержимость живет в глазах смотрящего, и снимала с него вину, но оставляла после себя горечь. Ему нравилось, что Рика видит сквозь его тягучее обаяние. Смотрит на него как на человека, а не на восхитительную игрушку.

— Она не так уж сильно отличается от Рен Киокавы, – язвительно заметил Кио. – Только одержима не постелью, а желанием всех освободить. Это просто смешно. Каждая вторая девушка города мечтает выпустить нас из квартала, не понимая, что нас разорвут. Какая скука!

— Ха-ха, Умник разозлился. – Хидео помахал картой перед носом мастера иайдо. – Не все в мире делается для того, чтобы тебя впечатлить. Таро, я впервые вижу рисунок, где я похож на человека. Даже не знаю, что чувствовать по этому поводу. Пожалуй, я серьезно оскорблен!

Таро усмехнулся:

— Да, хорошая работа.

— Кацу?

Бывший сайя-дзу неуверенно вертел в руках кинжал. Таро узнал клеймо кузнеца квартала, рукоять оружия выглядела вычурно и что-то смутно напоминала. Пока все обсуждали Хидео, Кацу успел забраться в оставленную без присмотра коробку, которую Рика принесла в театр Рю.

— Она вынула его из меня. – Он ломко, подозрительно рассмеялся.

Не понимая, о чем идет речь, Кио поднял брошенную в траву карту. По его мнению, прежний рисунок из колоды Таро прекрасно отражал болезненный склад Кацу. Та карта недвусмысленно предупреждала – и была правдива. Но на карте Рики сайя, любящий наносить раны себе и другим, перестал истекать кровью. Художник вынула кинжалы из его груди и бережно закрыла незаживающие раны Кацу. Исчезло наслаждение болью, одновременно влекущее и пугающее, и осталась лишь пронзительная белизна, разбавленная кровавыми печатями кленовых листьев на ткани, с которых падали гранатовые капли-бусины.

Он стал королем масок. Осколки многих из них лежали у его ног, а две он держал в руках, словно чаши весов. Маска в правой руке отображала знакомый изломанный лик притягательного безумца, а другая сладко улыбалась, и в ней легко узнавалась светская личина сайя-дзу. Он то ли раздумывал, какую маску примерить, то ли собирался выбросить обе.

И хотя Кацу на карте был исцелен, он странным образом оставался все тем же сложным властолюбцем с разбитым сердцем и ломкими чертами лица. Яркий снег волос, жемчуг кожи, туманная дымка призрачной короны… Он был высокомерен, даже надменен, но уже не жесток. Хищен, но прекрасен. Рика обошлась с ним с той же терпимостью, какую проявляют к пойманной дикой птице, боясь ранить ее гордость. Кио вспомнил ее слова в ночном лесу: «Я не хочу, чтобы кто-то был с вами жесток. Я хочу, чтобы вы были счастливы».

Кинжал в руках Кацу он тоже узнал. Его выходки все же соблазнили Рику ненавистью, заставили ее желать мести и выковать это оружие, но произошедшее в театре Рю переменило ее. Кинжал остался просто кинжалом. Не нес в себе задуманных ударов, не стал вызовом или символом войны. Она и впрямь просто вынула нарисованный кинжал из сердца Кацу, будто раны можно просто отменить.

Какая безумная метаморфоза, пугающая и интимная. Неудивительно, что Кацу выглядел рассеянным.