Книга Пять юношей квартала сайя, страница 119 – Ива Годар

— Это так странно…

Философ Рю поистине был неординарным человеком.

Почему-то Рика почувствовала облегчение. От нее не требовалось ничего, чего бы она не умела. Ей нравилась пустота.

Пожалуй, только в квартале удовольствий можно встретить здание, которое ждет месяцами, чтобы поразить лишь однажды. Пустой театр напоминал ей додзё, темнота окрыляла. Пусть кто-то из сайя и бывал здесь прежде, нельзя привыкнуть к сцене, где каждый раз разворачивается что-то новое.

Рика проследовала дальше и увидела у обрисованной фонарями линии одинокую удобную подушку на полу. На сцене таких лежало пять. Рика должна была сидеть по одну сторону от линии фонарей, а сайя – по другую, поднятые на сцену, но они будут находиться близко, и Рике подумалось, что неизвестно, кто здесь зритель, а кто актер. Это озадачивало.

Она обернулась на Аки в ожидании объяснений.

— Добро пожаловать в театр квартала, дона, который открывается лишь раз в год. – Он чуть склонил голову, и пара темных прядей упала ему на глаза. – Каждому из нас есть что тебе сказать, прежде чем ты выберешь, с кем проведешь ночь. Тогда остальные уйдут.

Все становилось столь же пугающим, сколь и неминуемым. Все происходило на самом деле, события двигались к развязке вечера, и ее будто затягивало в водоворот. Рику охватила смесь отрицания и скрытого желания заставить сайя самих испытать нечто неожиданное.

Словно почувствовав перемену в ней, Аки ласково коснулся пальцами ее руки.

— Если кому-то и стоит опасаться, то лишь нам, мужчинам квартала. Все, кроме Кацу и Кио, здесь впервые. Мы просто будем разговаривать, как делали это не раз.

— И что мне хочешь сказать ты? – Она задержала Аки взглядом, опасаясь, что он уйдет, а ей придется встретиться с самой собой.

— Я люблю тебя. Люблю больше всех.

Его слова пробили ей грудь, словно копье. Лишенные сложности и намеков, такие наивные и простые. Такие неожиданные.

— Ну это просто возмутительно! – со смехом возразил Хидео, которого Рика не видела во тьме.

Аки смотрел отважно и открыто, предлагая ей свою жизнь. Его теплый взгляд не утратил насмешки, но она предназначалась не ей. Он не ждал ответа, вряд ли думал об их будущем и не сожалел о том, что она может выбрать кого-то еще. Сказав эти слова, он словно освободился, и свобода изменила его черты. Лучистое, какое-то обреченное и пьянящее спокойствие Аки так поразило ее, что Рике стало трудно дышать. Ее глубоко ранило его чистой, отчаянной любовью.

Рика открыла рот, но тут прозвучал вибрирующий стон гуциня, преисполненный томной печали. Он вторил ее непроизнесенным словам, будто прочитал мысли. Кио сел на ближайшую к краю подушку, где свет смыкался с темнотой, и откинул назад мягкий водопад серебристых волос. Аки как-то рассказывал, что женщины-поэты называли его чистой лилией восторга, сияющей луной. Однако в полутьме театра Кио казался горящей свечой – светлый, изящный, отрешенный. Его пальцы щедро рассыпали звуки, словно драгоценности, и легкое эхо пустого павильона разносило богатую мелодию, насыщало отражениями все пространство, заставляя его отзываться.

Ничего подобного Рике слышать не доводилось. Эта музыка не могла быть фоном. Она не умиротворяла, а наступала и захватывала целиком, почти порабощала звучащей в ней темной страстью. Насколько неприступным выглядел Кио, настолько же невероятно откровенной и ни на что не похожей казалась его музыка. Тоска по чему-то немыслимому переполнила театр до краев, но вместе с тем в музыке присутствовала гармония. Это сочетание держало душу на самом краю, прямо между поклонением и болью.