Книга Время ветра, время волка, страница 173 – Каролина Роннефельдт

Карлман содрогнулся при мысли о мандрагоре и со смешанными чувствами последовал за спутником в сумрак переулка. Вдруг молодой квендель замедлил шаг и наконец остановился, а быстро идущий Энно растворился в темноте перед ним.

«Как же так, почему здесь все по-другому, ведь мы отошли не так уж далеко от трактира?» – спрашивал Карлман себя, неуверенно оглядываясь по сторонам.

Здесь было пусто, но, возможно, они просто выбрали не самый оживленный переулок. Сюда тоже доносился праздничный шум с площади, приглушенный, но все же отчетливо различимый, как рокот далекой реки.

Карлман заставил себя идти дальше. К счастью, становилось светлее, в некоторых окнах и на подъездных дорожках горели фонари и вездесущие тыквы. Переулок сделал поворот, и где-то впереди послышались голоса. Возможно, Энно действительно встретил детей Кремплингов. Карлман, пригнувшись, медленно двинулся в ту же сторону. На ходу он надел маску, с ней он чувствовал себя более защищенным.

«Путь предстоит долгий», – вдруг прозвучали в голове слова старого Варина Гуртельфуса. Вскоре Карлман уже шагал под их монотонный ритм. Энно так и не появился – видно, умчался далеко. Однако окликнуть его Карлман не решался.

Впереди что-то засветилось. Сначала он подумал, что это фонарь, одна из призрачных лун, которые всем так полюбились в этом году. Но сияние было слишком ярким. Оно исходило от ворот слева, одна створка которых была полуоткрыта. Полоса света оказалась на пути Карлмана, и он резко остановился. Пляшущие искорки переливались холодным блеском. Узнав их, молодой квендель застыл, скованный ледяным ужасом. Он почувствовал, что вряд ли сможет вырваться из облака манящего мерцания. И все же попытался, вспомнив все, что мать рассказывала о той страшной встрече в беседке: изнуренная болезнью, она не раз повторяла о провалах в пелене света и притягательных вихрях голубоватого тумана. Карлман сравнивал ее описания с тем, что видел сам на опушке Сумрачного леса, когда опустился туман и черный лес зашевелился, когда все стало призрачным, а привычный мир истончился и то, что лежало за его пределами, проступило из пелены.

Карлман услышал хохот и подумал, что так веселятся призраки. А потом вдруг понял, что это смеется он сам. Невероятно, ведь все это происходило с ним в центре Баумельбурга: он остался один, потерял друзей. «Клянусь Эстигеном Трутовиком, – подумал он, – как можно оказаться в одиночестве, если вокруг толпы квенделей? Куда мы шли?» С мужеством, порожденным отчаянием, Карлман толкнул приоткрытую дверь. Створка тихонько скрипнула и медленно распахнулась. За ней открывался небольшой внутренний дворик.

Молодой квендель отскочил. Наверное, он спит и видит страшный сон или это мираж, наваждение. Во имя черных мухоморов, скоро он проснется в постели. Возможно, в Фишбурге, а лучше в собственной комнате в надежном маленьком доме Бульриха.

* * *

— Оглуши вас всех черная труба смерти! Слышали вы что-нибудь подобное? Закончить Праздник Масок раньше времени?! Вы что, с ума сошли?! – Вопль Парасоля был похож на бой пожарного колокола; он не скрывал, что оскорблен и негодует.

Все, кто стоял неподалеку в центре круга дубов, а таких было немало, повернулись на крик. Парасоль резко раскинул руки так, что его мантия распахнулась перед стариком Пфиффером, Гортензией и Биттерлингом, похожая на цветущий весенний луг. Его красное от злости лицо нависло над собеседниками, будто зажженная тыква с вырезанной жуткой гримасой. Когда Парасоль наконец понял, чего от него хочет Одилий, он сорвал с головы золотую маску, и на окружающих пахнуло моховым вином. Да, к этому времени Парасоль и в самом деле не был трезв, ведь как избранному главе Баумельбурга ему было предписано успевать на все веселые гулянки, что было непростой задачей даже для всегда крепко пьющего квенделя.