Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 92 – Диана Курамшина

Полицейскую бричку я услышала прежде, чем увидела. Колёса сухо простучали по дороге, лошадь храпнула у самых ворот, и почти в ту же секунду Матрёнка, белая как мел, влетела в столовую.

— Матушка! – выдохнула девка. – К нам пристав… с бричкой… сам…

Ираида Степановна, сидевшая у окна с шитьём, выронила ножницы. Я медленно встала и подошла к окну. Во дворе уже стоял Руднев. Пристав был в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на духоту. Лицо – серьёзное. Не грозное, не торжествующее, а скорее служебное, что пугает сильнее всяких окриков именно тем, что на нём нет ни злорадства, ни гнева, ни человеческой неловкости.

У калитки успели затормозить две соседки. Через забор уже заглядывал соседский мальчишка. В окне напротив шевельнулась занавеска. Город, разумеется, не мог пропустить такого зрелища.

— Дмитрий Сергеевич, – произнесла тётушка, выходя на крыльцо чуть впереди меня. Голос Ираиды Степановны дрогнул, но спина оставалась прямой. – Что это значит?

Руднев снял фуражку, коротко поклонился.

— Ничего такого, что должно вас пугать, сударыня Осипова. Мне поручено доставить Ольгу Алексеевну для разговора к надворному советнику Бретцелю.

— Для разговора? – переспросила тётушка, и сухие пальцы её сжали край шали так крепко, что костяшки побелели. – В полицейской бричке?

— Так удобнее и быстрее, – ответил пристав. – Уверяю вас, речь идёт не об аресте.

Слово это, хоть Руднев и произнёс его в отрицании, всё равно ударило по двору как выстрел. Соседки у калитки сразу зашевелились, как куры при виде зерна. Матрёнка тихо всхлипнула. Феня, напротив, встала в дверях с руками в боки и таким лицом, будто была готова вцепиться даже в полицейскую лошадь, если та попробует увезти меня со двора силой.

Я тоже вышла на крыльцо.

— Тётушка, – произнесла я как можно ровнее, – это и вправду, вероятно, только разговор.

Ираида Степановна посмотрела так, будто одним взглядом пыталась вернуть меня обратно в дом, в невинность, в прошлое, когда племянница не должна ехать с полицейскими под взглядами соседей.

— Душа моя… – вымолвила тётушка. – Может, я… это… сама поеду… с тобой?

— Нет, – тут же отказалась я.

Руднев поддержал меня неожиданно быстро:

— Не следует, сударыня. Жара… да и лишний шум ни к чему.

Лишний шум, подумала я. На улице, где уже полквартала высунуло носы, это прозвучало почти смешно.

Я надевала перчатки и шляпку нарочно медленно. Не потому, что мне было важно произвести впечатление, а потому, что в подобные минуты любое размеренное движение возвращает человеку хоть крупицу достоинства. Потом села в бричку.

Соседки у калитки тут же зашептались. Я не слышала слов, но прекрасно читала лица: тревожное удовольствие, любопытство, почти восторг. Не каждый же день из дома уважаемой, пусть и небогатой особы, полицейский пристав самолично увозит молодую барышню, уже окружённую всеми мыслимыми слухами.

Ираида Степановна стояла на крыльце и не крестилась – это было бы слишком, – но пальцы тётушки сами собой перебирали край шали. Так делают люди, когда молятся по привычке. Руднев сел напротив, бричка тронулась.

Я смотрела прямо перед собой и не оборачивалась. Не из гордости, из расчёта. Иногда город нужно лишить того единственного жеста, ради которого он и собрался: слёз, судорожного оглядывания, мольбы во взгляде. Я не собиралась дарить ему такое удовольствие.