Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 90 – Диана Курамшина

— Я пришёл предупредить, – огрызнулся он. – Ибо слухи нынче ползут быстрее тифа. Уже на рынке судачат, в аптеке судачат. В соборе, думаю, к вечеру тоже начнут. И, – тут он посмотрел на меня с неприятной прямотой, – если вы рассчитываете, что надворный советник не заметит, какую прелестную разгадку получило ваше усердие, вы слишком хорошего мнения о мужской глупости.

— Я никогда не бываю слишком хорошего мнения о мужчинах в целом, – ответила я. – Они редко меня разочаровывают.

Бырдин вздохнул.

— Сударыня, вы умны, но неосторожны.

— Это мне уже говорили.

— Так прислушайтесь хоть раз. Теперь всякий ваш шаг будут толковать худо. До сих пор вы были назойливой барышней. С нынешнего дня вы – барышня с интересом в деле. И даже вовлечённостью… а это совсем иная статья.

Он был прав. Оттого мне захотелось немедленно сказать ему гадость, но я сдержалась. Не из благонравия, конечно, а потому, что слишком ясно почувствовала весь ужас положения.

До сих пор я могла спорить, лезть, взламывать замки, задавать неудобные вопросы и оставаться в глазах города странной, даже смешной, но бескорыстной. Теперь же каждое моё слово об убийстве Евгении Ивановны, каждая моя догадка, каждый шаг к правде оборачивались против меня одним-единственным и убийственно понятным доводом: деньги.

А это довод, который даже самый тупой уездный сплетник понимает без перевода.

Вечером, когда тётушка ушла к себе и даже Феня притихла на кухне, я долго сидела у окна в темноте, не зажигая лампы.

Наш дом стоял тихий, скромный, честный в своей бедности. Всё те же – шторы, комод, книги, стол, чернильница, платье, аккуратно перекинутое через спинку стула. И всё-таки после завещания в нём будто появилась чужая тень. Не денежная даже – подозрительная.

Я думала о Татьяне. О том, как она смотрела на меня при чтении завещания. О том, как стояла вся в чёрном на кладбище, держась за локоть Бретцеля. О том, что горе её было настоящим – и при этом не мешало ей… ненавидеть. О том, как легко она вытащила на свет самый удобный для всех смысл моей вовлечённости.

И, наконец, я думала об Александре Карловиче. О его взгляде после произошедшего. Не обвиняющем… но и не прежнем.

Он не сказал ни слова, но я слишком хорошо знала этот взгляд по прежней жизни. Так смотрят следователи, когда у подозреваемого внезапно обнаруживается именно то, чего ему до сих пор не хватало для красивой версии, – мотив.

Я закрыла глаза. Глупо было бы отрицать очевидное: с завтрашнего дня всё станет труднее.

Но если судьба решила сделать меня богатой девицей по чужому завещанию, при этом подозреваемой барышней и местной угрозой для покоя следствия, то отступать поздно. Оставалось только одно: выяснить правду раньше, чем слухи успеют превратиться в удавку.

К началу июня Рязань будто размякла от жары и сплетен. Солнце стояло уже не майское – молодое и резкое, а летнее – тягучее, навязчивое. Воздух висел над улицами плотный, сладковатый, с запахом нагретой пыли, конского пота, разогретой смолы, цветущей липы и чего-то ещё – человеческого дыхания, слишком долгого, слишком близкого, словно весь город высыпал из домов и теперь обмахивался слухами как веерами.

Окна стояли открытыми настежь. На лавочках у ворот сидели бабы. В тени заборов толклись мальчишки. Под вечер на улицах появлялось особенно много гуляющих: кто шёл к знакомым, кто – в собор, кто просто медленно проходил мимо чужих калиток, чтобы невзначай услышать что-нибудь такое, о чём утром можно будет говорить уже с видом хорошо осведомлённого человека.