Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 53 – Диана Курамшина

Эту весть принесла не Матрёнка, а сама Ираида Степановна. Вошла ко мне с таким лицом, будто только что вынуждена была проглотить ложку уксуса и не позволила себе поморщиться исключительно из-за хорошего воспитания.

— Представляешь, – сказала она, едва войдя ко мне в комнату и буквально свалившись на стул, – у Киснемских завтра вечером приём.

— Какой ещё приём? – Я оторвалась от книги.

— Небольшой, как говорят. Свой круг, несколько доверенных лиц. Музыки будто бы не будет, зато чай, карты, разговоры… всё как полагается.

— При умирающей матери?

— Вот именно!

Я закрыла книгу и некоторое время смотрела на тётушку молча.

— Это чтобы развеять скуку? – спросила я наконец.

— Не знаю. Может быть, чтобы показать, что дом не в трауре прежде времени. Может, из упрямства. Может, от привычки жить напоказ. У Евгении на это всегда был талант.

— А нас пригласили?

— Формально – нет. Но я всё равно должна показаться.

— Зачем?

— По-хорошему – проверить, как Капитолина Петровна. По-человечески – нельзя не показаться. Раз уж я была у неё перед тем, как приехала дочь, а теперь весь город уже судачит, спрятаться было бы нехорошо.

— Значит, пойдём вместе, – я поднялась из кресла.

— Тебе это вовсе не обязательно.

— После такого приглашения судьбы – обязательно.

Она покачала головой.

— Я иногда не понимаю, порою ты говоришь как учительница, а порою – как бесёнок.

— Сегодня, пожалуй, последнее.

На следующий день к дому Киснемских мы подошли уже в сумерках.

Вечер выдался тёплым, мягким, почти летним, хотя в воздухе ещё сохранялась майская свежесть. В окнах дома горел свет – много света. Во дворе стояли экипажи. Лошади переступали копытами, позвякивала сбруя, возле входа мелькали слуги. Из открытого окна нижней гостиной донёсся смех.

Я остановилась на секунду.

Днём дом Киснемских напоминал постаревшего аристократа, который ещё помнит лучшие времена. Сегодня вечером он словно вдруг надел парадный мундир. За стёклами двигались тени, пламя дрожало в окнах, пахло свечами, духами и горячим чаем.

И всё это было бы совершенно обыденным, если бы наверху не лежала женщина, которой ещё несколько дней назад я мысленно отмерила совсем немного времени.

— Не нравится мне это, – тихо сказала тётушка.

— Мне тоже, – ответила со вздохом.

— Так, может, не ходить? – Она посмотрела на освещённые окна.

— Теперь уже поздно. Нас наверняка увидели.

В передней было шумнее, чем в прошлый раз. На вешалках теснились плащи и шали, под ними стояли мокрые калоши, по коридору проскользнула служанка с подносом, заставленным чашками. Из гостиной доносились голоса, звон ложечек и чей-то низкий грудной смех.

Евгения Ивановна устроила приём в малой гостиной. На ней было тёмное шёлковое платье – по цвету скромное, а вот по покрою такое, что половина местных дам наверняка уже умирали от зависти. Волосы были уложены безупречно, на шее никаких тяжёлых украшений, на лице – ни следа дорожной усталости. Только глаза блестели слишком ярко, но это, кажется, видела только я.

Евгения стояла у камина в окружении двух дам и пожилого господина с орденской ленточкой и рассказывала о Петербурге, театре, о том, как утомительно путешествовать весной, даже на поезде. При этом голос её звенел не от веселья, а от внутреннего напряжения.