Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 52 – Диана Курамшина

— В первое время всё плакала, ходила будто сердитая на весь свет. По-русски говорить не хотела, всё французский да немецкий. Иногда такое лицо делала, словно русская речь лично её оскорбляет. Потом успокоилась и стала… – тётушка поискала слово, – замкнутой. Особенно когда компаньонка уехала.

— В смысле?

— В таком, что живёт вроде бы в хорошем доме, при бабушке, что с неё пылинки чуть ли не сдувает, но Татьяна будто и не рада этому. С Капитолиной Петровной правда всегда вежлива, а вот с прислугой – холодна, да и с матерью… ну, теперь ты сама видела.

— Может, они просто давно не виделись.

— Может, – неуверенно согласилась Ираида Степановна. – Долгая разлука ведь тоже разная бывает. Иной раз люди увидятся – и говорить не могут, только плачут. Другие сначала молчат, зато через час уже сидят рядом и держатся за руки. А тут… одна вошла – другая ушла. И всем приходится делать вид, будто это самая естественная вещь на свете. Горькая обида… она хуже всего.

Я ничего не ответила. В прошлой жизни чужие семейные отношения интересовали меня преимущественно тогда, когда после них появлялся труп. Теперь всё воспринималось иначе. Может быть потому, что собственная мать осталась в мире, до которого мне было не дотянуться и я вдруг стала гораздо внимательнее к тому, как люди смотрят друг на друга, как произносят имена, кого касаются без раздумий, а возле кого держат руки при себе. В конечном счёте из этого и складывается настоящая анатомия дома.

— А Евгения? – спросила я. – Она часто приезжала?

— Да куда там. Скорее слухи о ней приезжали к нам чаще, чем она сама. То успех в столице, то гастроли, то какой-нибудь важный господин увлёкся, то новый скандал. Капитолина делала вид, будто её это не касается, но я думаю, сердце у неё болело.

— Ей было стыдно за дочь? – нахмурилась я.

— Не думаю, что именно стыдно. – Задумалась тётушка. – Просто Евгения жила так, как женщинам редко прощают. Особенно если живёт ярче тех, кто осуждает.

Я кивнула. Это прозвучало очень… по-женски.

Два следующих дня в Рязани, как и положено порядочному губернскому городу, все обыватели добросовестно сплетничали. Приезд Евгении Ивановны оказался слишком удобной новостью, чтобы её не обсуждать. Сначала шёпотом, потом уже с удовольствием. Феня приносила новости с рынка, Матрёнка – от соседок, Бырдин – говорил с оттенком профессионального неодобрения, но почему-то знал всё до мельчайших подробностей.

— Приехала, – сообщил он в один из своих визитов, раскладывая инструменты на столе так, будто речь шла не о певице, а о новом случае грудной водянки. – И, как водится, наделала одним только появлением больше шума, чем иной губернатор за годы службы.

— Вы знакомы? – спросила я.

— С ней? Боже упаси. Но слышал предостаточно. Голос, успех, театры, покровители, нравы… всё как положено знаменитой особе, у которой таланта, может статься, даже больше, чем благоразумия.

— В таком случае она действительно выдающаяся женщина, – заметила я.

— Я уже перестаю понимать, – покосился на меня доктор, – шутите вы или восхищаетесь.

— Иногда я и сама не понимаю – ответила с улыбкой.

Но к вечеру третьего дня новости стали уже не просто занятными: Капитолине Петровне легче не делалось, а Евгения Ивановна, вместо того чтобы сидеть у постели матери, распорядилась на следующий вечер принимать гостей.