Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 12 – Диана Курамшина

— Ольга… – выдохнула она.

Имя странно отозвалось во мне и заставило тело покрыться липким потом.

Ольга? Само имя не пробудило ни воспоминания, ни узнавания, вообще ничего, за что можно было бы ухватиться. Но… женщина произнесла его так, будто звала… меня.

Я открыла рот, собираясь спросить, кто такая Ольга, но комната снова поплыла. Белая печь вытянулась вверх, лица людей размазались светлыми пятнами, шум голосов словно отодвинулся далеко-далеко, за толстую стену. Чужое молодое тело, пережившее болезнь, смерть или что-то достаточно на неё похожее, окончательно решило, что впечатлений с него хватит. Пальцы соскользнули с косяка. А последним, что я успела почувствовать перед тем, как мир снова утонул в сером тумане, были чьи-то руки – крепкие, тёплые, живые, – которые подхватили меня у самого пола.

Снова я пришла в себя уже в постели – не в своей, разумеется, да и тело, судя по первому же осторожному ощупыванию под одеялом, тоже никуда не делось и по-прежнему принадлежало какой-то совершенно посторонней молодой женщине.

Впрочем, первые несколько секунд после пробуждения человек способен быть благодарен судьбе за такие мелочи, над которыми в нормальной жизни даже не задумывается. Под щекой была подушка, а не жёсткая доска; спину не сковывало холодом, наоборот, снизу грела тяжёлая, слегка слежавшаяся перина, пахнувшая полотном, пером и чем-то травяным. Над ухом никто не вопил и не крестился с таким рвением, словно ты, как минимум один из всадников Апокалипсиса. Какое-то краткое, почти счастливое мгновение я просто лежала, слушая собственное дыхание.

Потом я открыла глаза – и счастье закончилось.

Комната, в которой я оказалась, была маленькая, но чистая. В углу небольшая печь, по типу голландки, узкая кровать у стены. На комоде лежала вышитая салфетка. На умывальным столике белел фарфоровый таз и кувшин с тонкой синей каёмкой. В красном углу темнели иконы, перед ними теплилась лампадка, от которой тянуло нагретым маслом и воском, а тяжёлые шторы были раздвинуты, пропуская мутный дневной свет.

И ни одного провода, или розетки, или иного привычного предмета из современной жизни.

Я медленно повернула голову и увидела у самого изголовья кровати пожилую женщину.

Она сидела на стуле, напряжённо сложив руки поверх тёмной шали. Лицо у неё было худое, благородное и… усталое. Волосы убраны под чепец. Строгое старомодное платье. Уже выцветшие, но цепкие серые глаза были обращены ко мне, и смотрела она так, будто боялась моргнуть.

Рядом стоял тот самый старик с саквояжем, которого я увидела перед тем, как вновь отключиться. Доктор, отчего-то решила я. Почему? Видимо, вид у него был одновременно и важный… и раздражённый.

У окна мялась девушка – та, с корытцем. Красные, распухшие от слёз глаза, мокрый передник. Похоже, до сих пор не определилась, считать ли меня чудом, бедствием или посланием преисподней.

Я не шевелилась и молчала, они тоже. Это молчание длилось, может быть, секунды три. Но в подобных обстоятельствах и три секунды умеют растягиваться в очень приличную вечность.

Первой заговорила не я.

— Очнулась, – шёпотом произнесла пожилая женщина и судорожно перекрестилась на образа.

Я смотрела на неё и чувствовала, как где-то под рёбрами начинает неприятно тянуть. Это не было болью в прямом смысле. Я не знала эту женщину, ничем не была ей обязана и вообще оказалась здесь против собственной воли. И всё же от её взгляда хотелось отвернуться.