Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 11 – Диана Курамшина

Когда зрение немного прояснилось, я увидела девушку. Ей было лет шестнадцать, едва ли больше. Платок на голове съехал набок, из-под него выбились влажные пряди; рукава простой кофты были закатаны выше локтей, а щёки раскраснелись от работы. В руках девушка держала деревянное корытце, наполненное мокрым бельём, от которого пахло щёлоком и влажной тканью. Она посмотрела на меня сначала – совершенно спокойно. Вероятно, мозгу потребовалась немного больше, чем секунда, чтобы понять: кто появился из двери, ведущей вниз. А затем до неё дошло… Глаза девушки распахнулись, нижняя губа задрожала, лицо словно разом лишилось крови. Пальцы разжались и корытце рухнуло на доски с таким грохотом, что я вздрогнула. Вода выплеснулась широким веером, мокрые простыни и рубахи расползлись по полу белой бесформенной кучей.

— Ба-а-ары-ы-ышня! – завизжала она так, что у меня заломило в висках. Девушка отшатнулась, перекрестилась и, задыхаясь, выдавила: – Пре-е-святая Богородица!..

Пятясь, она зацепилась пяткой за низкий табурет, взмахнула руками и села прямо на пол. Но падение ничуть не уменьшило её религиозного рвения: девушка стала креститься ещё быстрее, и завопила уже без слов – высоким, пронзительным визгом, от которого где-то в соседнем помещении что-то с грохотом упало.

Я шарахнулась назад едва ли не сильнее неё.

— Да тихо ты! – прохрипела я, выставив перед собой обе ладони; пальцы дрожали, а в пересохшем горле снова запершило. – Живая я. Живая!

Фразу, конечно, можно было подобрать удачнее. Глаза девушки стали ещё больше. Она вдохнула – и завопила с удвоенной силой.

— Ну вот зачем я это сказала… – пробормотала я себе под нос.

Из соседней комнаты донёсся тяжёлый грохот, потом женский вскрик, мужской голос, и почти сразу затопали несколько человек – половицы затряслись под быстрыми шагами.

Я хотела двинуться навстречу, поднять руки и объяснить, что не являюсь восставшим мертвецом, упырём или кем там ещё полагается становиться после неудачного хранения в подполе, а всего лишь пострадала от цепочки профессиональных, медицинских и, судя по всему, онтологических недоразумений, но молодой организм решил, что на сегодня с него хватит.

Колени подломились. Я едва успела ухватиться за дверной косяк, ногти больно впились в дерево. Комната перед глазами качнулась, однако за те несколько секунд, пока сознание ещё держалось, я разглядывала её, с той пугающей ясностью, с какой иногда запоминаются детали места происшествия.

Низкий потолок, большая белёная печь, от которой тянуло остаточным теплом, тёмные иконы в углу... Деревянный стол, лавки, накрытый полотенцем самовар, рукомойник у стены. Окно с неровным стеклом, через которое пробивался бледный дневной свет… Дом… Старый… Не современный, но реальный.

Из противоположной двери первой выбежала пожилая женщина в тёмном платье и чепце. За ней показался сухой седой старик с потёртым саквояжем; кожа на его лице собралась глубокими складками, очки съехали на кончик носа, и даже с нескольких шагов от него тянуло лекарственными травами и табаком. Позади толпились ещё какие-то люди, но я уже не успевала рассмотреть их как следует.

Все замерли. Пожилая женщина посмотрела на меня, и её лицо начало меняться – медленно, страшно. Губы разошлись, пальцы вцепились в ворот платья, а кожа стала такой белой, что особенно ясно проступили морщины вокруг глаз и рта.