Книга Лечение измены от полковника, страница 42 – Елена Ткачева

Надежда кивнула и наконец повернулась к кровати. Валерий лежал так же, как она его оставила, — на спине, с закрытыми глазами, с маской на лице. Но теперь к аппарату ИВЛ добавился ещё один монитор, и зелёных линий стало больше, и пиканье — чаще, тревожнее. Она придвинула стул, села и взяла его руку — ту же, левую, не загипсованную. Пальцы были тёплыми. Она сжала их и наклонилась ближе, почти касаясь губами его уха.

— Я здесь, — прошептала она. — И никуда не уйду.

Андрей Львович кашлянул у неё за спиной — деликатно, но достаточно, чтобы вернуть её к реальности. Надежда не обернулась, только чуть отстранилась, не выпуская его пальцы.

— Энцефалограмма через час, — сказал он негромко. — Если будут изменения, я вас вызову.

— Я никуда не ухожу.

Он не стал спорить. Собрал снимки, аккуратно сложил их в папку, положил на край стола и вышел, притворив дверь так тихо, что она даже не скрипнула. Надежда осталась наедине с ним и с мерным звуком аппаратов, которые дышали за него, считали за него, жили за него.

Она подтянула стул ближе и положила голову на край матраса, рядом с его плечом. Пальцы её правой руки всё ещё сжимали его ладонь, а левая легла поверх одеяла, на то место, где под бинтами бился ровный, навязанный медикаментами пульс. Закрыла глаза. Под веками темнота наконец перестала быть пугающей — здесь, рядом с ним, в этой палате, где каждый звук означал, что он ещё жив, темнота стала просто темнотой. Не пустотой, не бездной, а чем-то, что можно переждать.

Часы на стене показывали пять утра. За окном небо начинало сереть — едва заметно, по самому краю, бледной полоской, которая ползла над крышами. Надежда смотрела на неё и думала: если он доживёт до рассвета, значит, всё будет хорошо. Глупая, ненаучная мысль, которая не имела ничего общего с протоколами и показателями, но она держалась за неё, как за соломинку.

Рассвет пришёл тихо — неяркой полосой света, которая легла поперёк пола и добралась до края кровати, коснувшись его руки. Надежда подняла голову и посмотрела на эту полоску, как на доказательство чего-то важного. Он дожил. До рассвета, до пяти сорока трёх, до момента, когда небо за окном из чёрного стало бледно-серым, а потом — нежно-голубым, с розовой кромкой по краю крыш. Пульс на мониторе шёл ровно, зелёная линия поднималась и падала без срывов, и давление держалось в тех границах, которые она сама для себя назвала безопасными.

Дверь открылась без стука — молодая медсестра, Наташа, с подносом, на котором стоял стакан чая и булочка в плёнке. Она поставила поднос на тумбочку, бросила быстрый взгляд на мониторы и так же молча вышла. Надежда не притронулась ни к чаю, ни к булочке. Она смотрела, как рассветный свет ползёт дальше по одеялу, и думала о том, что когда он очнётся — если очнётся, поправила она себя, нет, когда, только когда, — она скажет ему, что всю ночь просидела рядом, и что потеряла ботинок на крыльце, и что впервые за много лет молилась в потолок.

В семь утра пришёл Андрей Львович с энцефалограммой. Он молча протянул ей распечатку и отошёл к окну, давая ей пространство. Надежда развернула лист и впилась взглядом в кривые линии. Они были почти ровными — барбитуратный протокол подавлял активность, но не полностью, и в нескольких местах она видела слабые, едва различимые всплески. Не хаос, не судороги — просто мозг, который боролся под слоем медикаментозного тумана. Она закрыла глаза и выдохнула так, как не выдыхала с четырёх утра.