Книга Дневник мертвых бывших, страница 112 – Эмма Шиммерман

— Не называй ее так, мать твою, – выплевывает в ответ Эшер и, похоже, готовится к тому, что, как он знает, последует дальше.

Бен быстро приближается и сильно ударяет его тыльной стороной руки по губам, затем хватает за шкирку и произносит в нескольких дюймах от его лица что-то, что мне не слышно. Он отпускает его и велит проваливать. Эшер размашисто шагает по направлению к дверям, и я не успеваю уйти достаточно быстро, все еще застывшая от шока.

— Наслаждаешься шоу? – говорит он, проносясь мимо меня.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но что тут можно сказать? Я следую за ним по коридору, когда он плетется вверх по лестнице и захлопывает дверь в нашу комнату. Я слышу, как Дани смеется снаружи в ванне, где находятся наши друзья, и я задаюсь вопросом, следует ли мне просто выйти на задний двор в платье. Но что-то заставляет меня последовать за ним.

Эшер сидит на двухместном диванчике перед камином в спальне, держа в руках новый бокал виски. Он выглядит точно так же, как недавно в кабинете, но теперь с окровавленной губой и ожогом на шее. Его волосы взъерошены, словно бы он проводил по ним руками, а блейзер брошен на пол. На нем осталась лишь белая рубашка, помятая и растянутая в том месте, где его схватил отец. Он выглядит побежденным и сломленным.

Я закрываю за собой дверь, но он на меня не смотрит, и я не знаю, что сказать. Я сбрасываю свои туфли на каблуках и подхожу к диванчику, где сажусь на каменный пол перед ним. Он все еще на меня не смотрит, просто таращится прямо в огонь, наблюдая за тем, как пламя потрескивает и горит, так что я легонько кладу руку ему на колено, а затем прислоняюсь головой к его бедру. Я поднимаю на него глаза, и он отводит взгляд.

— Эшер… – начинаю я.

— Не надо, – говорит он, делая глоток красновато-коричневой жидкости в бокале.

Так что я ничего не говорю.

Мы сидим так в течение какого-то времени, пока я не встаю, чтобы присоединиться к нему на диванчике, усаживаясь, поджав под себя одну ногу, так что я могу смотреть на него. С этой стороны я вижу, как у него на шее образуется маленький ожоговый пузырь.

— Он всегда такой? – шепчу я ему.

Он ничего не говорит, просто не мигая таращится в огонь.

Все во мне велит утешить его, но я не знаю как. Я вспоминаю День благодарения в его спальне, когда придвигаюсь поближе к нему, медленно наклоняясь и нежно прижимаясь губами к ожогу. Я ожидаю, что он меня оттолкнет, но он этого не делает, лишь вздыхает. Так что я снова легонько целую его в уголок рта, где у него рассечена губа. Он все еще не поворачивается ко мне, так что я нежно касаюсь пальцем другой стороны его челюсти, чтобы развернуть к себе. Он не сопротивляется. От выражения в его глазах у меня в миллионный раз надрывается сердце, и я хочу, чтобы он сказал что-нибудь грубое, я хочу, чтобы он одарил меня этой всезнающей ухмылкой. Будь козлом, думаю я. Сделай ехидный комментарий. Но не будь таким.

Я проверяю границы дальше, когда наклоняюсь и касаюсь своими губами его губ, мягко, как он поцеловал меня в своей спальне. Он позволяет мне это сделать, но не целует меня в ответ. Поначалу нет. Я слышу, как он ставит свой бокал на приставной столик, прежде чем поднимает обе руки, чтобы обхватить меня за талию и притянуть меня к себе. И, полагаю, я могла бы винить в этом алкоголь. Я могла бы винить в этом обстоятельства. Что угодно, лишь бы не признавать правду.