Книга Пустая ловушка, страница 132 – Джон Данн Макдональд

Ллойд медленно возвращался к хижине, думая о том, что говорить о нем будут еще и другие. Брат со своею женой. Родители в Брейдентоне. Это будут грустные разговоры. Размышления... Они, конечно, обратятся в полицию. Или даже к Хэрри. А Хэрри, конечно, разведет руками и, хлопая глазами, будет изображать из себя невинность. «Да откуда же мне знать, мистер Уэскотт, куда подевался ваш сын? Я был в отъезде, а когда вернулся, он уже исчез. Я сделал для парня черт знает как много хорошего, а он просто сбежал, даже не оформив увольнения! Так что вы от меня хотите? Я занятой человек. Кто-то видел его у мексиканской границы? Так, может, вам поискать его там?..»

Он думал о своих близких с отдаленным чувством грусти. Отдаленным, потому что и они сейчас были далеко. Они уже оплакали его, они считают его мертвым. Так и пусть считают. Пусть думают, что он мертв. Ведь им вряд ли захочется иметь такого сына и брата. Такого, каким он стал. Они даже вряд ли смогут узнать его. И им не о чем будет говорить с ним, с человеком, совсем не похожим на их мальчика, нашедшего свою смерть в мексиканском мотеле. Тот прежний Ллойд Уэскотт, преуспевающий, улыбчивый парень, ему и самому теперь казался дальним знакомым. Он не имел ничего общего с человеком, в чьей голове теперь зрели чудовищные планы. Нет, они никогда не смогут понять его — они, его близкие люди, для которых месть — это варварство, а убийство — немыслимо и непостижимо.

Теперь, когда к нему вернулись силы, он стал работать больше. Когда-то, еще в школьные годы, ему приходилось заниматься физическим трудом — когда их гоняли на строительство дороги. Но тогда они работали всего по нескольку часов и с частыми перерывами. Он никогда не подозревал, что физический труд может быть таким тяжелым. Здешние мужчины и мальчишки, работавшие с ним, казалось, не знали усталости. Теперь он точно знал, что больше никогда не будет считать мексиканцев бездельниками, которые якобы целые дни напролет просиживают возле дома на солнышке со спущенной на глаза широкополой шляпой-сомбреро. Конечно, ему трудно было за ними угнаться, зато он испытывал невероятную гордость за себя, за то, что трудится в одной упряжке с этими сильными, не знающими усталости людьми. Он ложился с наступлением темноты, вставал с первым, еще сонливым кудахтаньем кур. Руки его загрубели, тело наливалось мощью, темнотой кожи он теперь почти не отличался от остальных. Он понимал, что скоро уже сможет уйти отсюда.

Но однажды он заболел. Они тогда трудились на одном из дальних склонов, долбя жесткую, каменистую землю и стаскивая ее в долину. Ллойд работал в безветренном месте, раздевшись до пояса, когда неожиданно пошел почти ледяной дождь. Люди бросились искать укрытие и, отсидевшись примерно час, пока шел дождь, снова вернулись к работе. Когда вечером все разошлись по хижинам, Ллойд понял, что болен. Он не мог есть и, навалив на себя все, что попалось под руку, никак не мог согреться. Его знобило и трясло, а позже, когда ему дали лекарство, он почувствовал такой жар, что не мог оставаться под одеялами. Наконец он уснул. Проснулся он примерно в полночь. Один из мальчишек тихонько постанывал во сне. Армандо и Конча располагались в соседней комнатке. Вместе с ним спали на тюфяках Изабелла и мальчишки. Днем тюфяки скатывались и убирались. Ллойда знобило, сросшаяся челюсть ныла. Он лежал полностью одетый, укрытый всевозможным тряпьем и все равно дрожал от холода. В очаге мерцали угольки, но даже при их слабом свете он мог видеть пар своего дыхания, легким облачком возносившийся через дыру в потолке.