Книга Помещица, страница 44 – Инна Дворцова

Внутри всё замерло. Я опустила пергамент.

А затем тишину разорвал сдавленный, полный невероятного облегчения всхлип. Словно лопнула невидимая струна. Варя закрыла лицо руками и зарыдала в голос, не стесняясь слёз. Суровый Степан медленно стянул с головы тяжёлую шапку и низко, в пояс, поклонился, глядя на меня подозрительно блестящими глазами. Деревенские разом выдохнули и радостно, гулко зашумели.

Но эта волна ликования охватила не только людей. Тонкая граница между мирами в нашей усадьбе сегодня истончилась, стала прозрачной как стекло. Словно сам дом выдохнул с облегчением.

На коньке резной крыши возник полупрозрачный силуэт Тихона. Старый домовой тяжело опирался на свою метлу и рукавом вытирал бороду.

— Дождались… — прошелестел его голос, похожий на уютный шорох сухих осенних листьев. — Вернулась хозяюшка наша.

Рядом с ним на черепице покачивалась дворовая Лукерья, смешно хлюпая носом и тихо утирая бесконечные слёзы подолом своей старой рубахи.

Со стороны конюшен раздалось громкое, раскатистое фырканье. Скотники, невидимые духи-покровители домашних животных, выражали своё крайнее удовольствие, заставляя лошадей в стойлах возбуждённо бить копытами.

Из-за дровяника у бани донёсся звонкий, ритмичный стук: бам-бам-бам! Это суровый банник от души лупил медным ковшом по медному тазу, салютуя в мою честь.

Повинуясь инстинкту, я посмотрела в сторону овина. Там в непроглядной, густой тени, обитал овинник — самый злой, самый опасный и непредсказуемый из домашних духов, сжигающий нерадивых хозяев вместе с амбарами. По спине скользнул первобытный холодок, но оттуда не донеслось ни звука. Ни угрожающего шороха, ни зловещего смешка. Овинник просто молчал. И для тех, кто впитал законы Приграничья, это глухое молчание было высшей, немыслимой похвалой. Знаком абсолютного подчинения. Он признал мою власть.

Тёплые, сильные пальцы накрыли мою дрожащую ладонь. Я повернула голову. Михаил стоял совсем рядом. Его присутствие было тем якорем, который не давал мне взлететь в небо от переполнявших чувств. В его глазах отражалась такая гордость за меня, что защемило сердце. Он осторожно, почти благоговейно коснулся губами моих пальцев, всё ещё до побеления сжимавших императорский указ.

— Княжна Стрешнёва, — произнёс он глубоким, тихим голосом, предназначенным только для меня. — Какая честь для меня.

Напряжение последних месяцев, страх смерти, предательство мачехи, всё это вдруг отступило, растворилось в воздухе. Я слабо улыбнулась, чувствуя, как по ледяной щеке катится обжигающе горячая слеза.

— Для тебя, Миша, — я крепко сжала его большую руку в ответ, — просто Лиза.

И в этот момент Филин на башне заложил два пальца в рот и залихватски, по-мальчишески свистнул. Стая соек мгновенно подхватила звук, превращая его в звонкую, торжествующую мелодию, стремительно взмывающую к серым облакам.

И земля ответила. Где-то там, за оградой, одно за другим вспыхнули чистым, слепящим светом семь серебряных деревьев. Мои якоря, мой выстраданный Первый Сад. Их тёплый, живой свет озарил подворье, и я физически ощутила, как глубоко под ногами мелко, радостно гудит сама земля. Эта пульсация полностью совпала с биением моего собственного сердца.

Земля сбрасывала с себя ядовитые оковы Изнанки, а из открытых окон усадьбы мягкой волной полилась нежная, убаюкивающая песня. Дрёма, дух вечернего покоя, напевала свой мотив, хотя на дворе стоял ясный день. Она пела о доме, в который наконец-то, вернулся свет.