Книга Развод с альфой. Лунная аптека для его проклятых волчат, страница 7 – Лия Верес

сразу. Родовой узор под ладонью оставался холодным, будто дом не узнавал меня или ждал,

когда я сама признаю, зачем вернулась.

— Это я, — сказала я в темноту.

Голос прозвучал хрипло.

Я усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. Глупо разговаривать со стенами в первую

ночь после развода. Ещё глупее — надеяться, что стены ответят лучше людей.

— Веста Роун. Последняя, если Совет не придумает, как вычеркнуть и это.

На стене под моей рукой дрогнула тонкая линия.

Я застыла.

Родовой узор проявился слабым серебристым свечением, затем вторая линия откликнулась у

пола, третья — у дверной арки. Свет расходился по передней осторожно, словно дом просыпался

после долгой болезни и не верил, что его позвали.

Я отступила на шаг.

На потолке вспыхнули маленькие точки, похожие на отражение ночного неба. В глубине дома

щёлкнуло, открывая какой-то внутренний засов. От очага в дальней комнате потянуло теплом,

хотя я не успела к нему прикоснуться.

Снаружи что-то скрипнуло.

Я резко повернулась к двери. Вывеска над крыльцом, ещё минуту назад тёмная и мёртвая,

начала светиться. Свет просочился сквозь щели ставней, лёг на пол длинной полосой, поднялся

по стене и коснулся моего пустого запястья.

След от брачного знака вспыхнул на коже, и я едва не вскрикнула.

Не от боли. От узнавания.

Дом не приветствовал жену альфы. Он откликнулся Роун.

Я прижала ладонь к запястью, чувствуя, как по коже проходит тёплая волна. В этот миг где-то

над дверью тихо звякнул старый колокольчик, хотя я точно помнила: он был сорван много лет

назад.

Свет вывески стал ярче.

И тогда я увидела их.

Сначала мне показалось, что это игра лунных полос на полу. Три тёмных очертания у порога —

неровные, вытянутые, живые. Они не принадлежали мне. Моё отражение лежало позади, у стены,

одно и неподвижное. А эти три тени стояли перед дверью так, словно только что вошли следом,

но не решились сделать следующий шаг.

Одна была выше остальных, напряжённая, с острыми плечами и поднятой головой.

Вторая тонкая, прижатая ближе к косяку, как если бы её обладатель хотел спрятаться, но всё

равно остался рядом.

Третья — совсем маленькая. Она дрожала у самого порога, и от неё к моим ногам тянулась

тонкая серебристая нить.

Я не дышала.

За дверью никого не было. В передней тоже. Только я, старый дом, вспыхнувшая вывеска и три

детские тени, появившиеся в ту самую ночь, когда Совет расторг мой брак с альфой.

Маленькая тень шевельнулась первой.

И где-то в глубине Лунного дома, за закрытыми дверями, проснулся детский плач.

Детский плач раздался так ясно, что я на миг забыла, где нахожусь.

Он пришёл не с улицы и не из соседнего дома. Звук поднялся из глубины Лунного дома, из тех

закрытых комнат, куда я не входила много лет, и прошёл по передней тонкой дрожью, заставив

вспыхнувшие на стенах родовые линии дрогнуть в ответ.

Я стояла у порога с сумками у ног, с пустым запястьем, на котором ещё горел след от

брачного знака, и смотрела на три детские тени. Они не исчезали. Высокая держалась ближе к

двери, как страж, готовый броситься вперёд. Тонкая пряталась у косяка, но не уходила.

Маленькая тянулась ко мне серебряной ниточкой, и именно от неё, казалось, шёл тот плач — без

слов, без голоса живого ребёнка, только надрывное воспоминание о страхе.