Книга Императрица, страница 128 – Юлия Белова

Она попыталась подняться, но Ферухе, охнув, удержала её, не дав даже сдвинуться с места. А потом сама опустилась рядом, обняла Анну вместе с малышом — крепко, так, будто хотела защитить их обоих от всего мира.

— Мы сделаем это, — вдруг спокойно, без пафоса, без клятв, произнёс Чоксо. И в этих словах прозвучала не уступка, а принятие: он знал, что это правильное, хоть и невыносимо тяжёлое решение.

Анна вскинула глаза, посмотрела на него — на этого молчаливого, надёжного человека, который столько раз закрывал её собой. Они давно стали друг для друга не просто товарищами — они были семьёй. Чоксо оберегал её, как старший брат или отец, не требуя ничего взамен.

— Спасибо вам, спасибо, — прошептала Анна, прижимая сына к груди. И в этот миг она поняла: даже если впереди ждёт тьма, даже если ей придётся пройти сквозь неё одной, у её ребёнка будет шанс. А это — всё, что сейчас имело значение.

* * *

Ещё до рассвета, когда небо, стёртое между ночью и днём, казалось выцветшим полотном без единой звезды, а солнце пряталось где‑то за краем мира, у конюшен вождя Вакхалии стояла оседланная лошадь. Воздух был густым и холодным, будто пропитанным предчувствием разлуки, и даже дыхание оседало в нём тонкими клубами пара. Рядом стояли трое. Самая миниатюрная из них — Анна — крепко прижимала к груди небольшой свёрток, будто пыталась удержать в ладонях всё тепло этого мира.

— Сыночек, мы расстаёмся с тобой лишь на время, — прошептала Повелительница, склоняясь к малышу так низко, что её волосы скользнули по его щёчке. — Совсем немного времени пройдёт — и мы вновь будем вместе. Когда мама создаст для тебя безопасное место, мы снова будем рядом. Ты, я и твой папа…

Она прижалась губами к его лбу — лёгкий, почти невесомый поцелуй, в который вложила всю свою любовь и всю свою боль. Стоявшая рядом Ферухе тихонько всхлипнула, стараясь сдержать слёзы, но они всё равно катились по щекам, оставляя на коже холодные дорожки.

Чоксо закончил последние приготовления: проверил подпругу, убедился, что всё надёжно, и помог Ферухе сесть на лошадь. Девушка устроилась в седле, а он передал ей младенца — так бережно, словно держал в руках не ребёнка, а хрупкий, драгоценный огонь. Чоксо уже собирался вскочить в седло позади неё, но ладонь Анны легла на его локоть — тёплая, дрожащая, цепляющаяся за мгновение.

— Чоксо, береги их… и себя, — тихо, но твёрдо сказала Анна, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от страха и тоски. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты выжил тогда… и что всегда был рядом.

Мужчина, которого многие считали бесчувственным из‑за его молчаливости и сдержанности, неожиданно крепко обнял Анну. В его объятиях она вдруг показалась себе совсем маленькой, хрупкой, будто вся её сила и власть были лишь доспехами, а под ними — обычная женщина, которой так страшно отпускать самое дорогое.

— Береги себя, — просто произнёс Чоксо. В этих словах не было пафоса, только голая, искренняя забота, которую он не умел прятать за красивыми фразами.

Он отпустил её, вскочил в седло позади Ферухе. Девушка протянула руку — тонкую, дрожащую, но решительную. Анна сжала её крепко, будто хотела передать через это прикосновение всю свою силу, всю свою надежду. Потом, стиснув зубы, чтобы не закричать, не упасть, не умолять остаться, она разжала пальцы и отступила на шаг. Ещё один. Ещё.