Книга Императрица, страница 126 – Юлия Белова

Ферухе охнула, но Сайс уже был рядом. Он бережно взял ребёнка и передал его Ферухе, а сам снова склонился над Анной.

— Всё в порядке. Она просто уснула, — после быстрого, но внимательного осмотра с облегчением произнёс лекарь. — Нервное потрясение, а затем стремительные роды. Её организм просто устал. Помогите мне переодеть её.

— Конечно, — сразу отозвалась Ферухе и, не раздумывая, передала малыша в руки опешившего Чоксо.

Вакхалиец будто окаменел. Казалось, он боится даже дышать. Широко раскрытыми глазами он смотрел на младенца в своих руках, не зная, что вообще с ним делать. Ферухе впервые видела такую растерянность на лице всегда невозмутимого мужчины.

— Дышать можно, Чоксо, — тихо рассмеялся Сайс. — Это всего лишь младенец. Ничего сложного.

Чоксо бросил на лекаря хмурый взгляд, в котором смешались обида и смущение. Малыш закряхтел, заворочался, скривил носик и тихонько захныкал. Вакхалиец почувствовал, как лёгкая паника царапает изнутри: он не знал, как успокоить это крошечное существо, как сделать так, чтобы оно перестало плакать.

Рядом тут же появилась улыбающаяся Ферухе. Она забрала малыша и стала тихонько укачивать, напевая что‑то едва слышно, так, как поют только детям — тихо, монотонно, будто сплетая из звуков невидимую защиту.

* * *

Анна проснулась глубокой ночью — не от шума, не от крика, а от странной, звенящей тишины, которая бывает только в самые тёмные часы, когда мир замирает между вдохами. Её рука тут же метнулась к животу, ещё помнившему тяжесть, но теперь ставшему непривычно лёгким.

— Тише, тише, — прошептал ласковый голос Ферухе, и тёплая, чуть шершавая ладонь мягко легла поверх её пальцев, удерживая от лихорадочного движения.

— Малыш? — проговорила Анна, и в этом единственном слове уместилась вся её тревога — тонкая, острая, как лезвие.

— Спит рядом с тобой, — ответила помощница.

Рука Ферухе исчезла, послышались лёгкие шаги, тихий шорох, а потом в темноте вспыхнул дрожащий огонёк — свеча разгорелась, прогоняя мрак. Ферухе вернулась к кровати, держа свечу так, чтобы пламя не слепило, но давало достаточно света. И тогда Анна увидела: рядом с ней, укутанный в мягкое одеяльце, лежал её сын. Крохотный, беззащитный, он спал, чуть подёргивая ресницами, будто даже во сне пытался что‑то разглядеть.

Повелительница осторожно, едва касаясь, провела пальцем по маленькой щёчке — такой тёплой, живой, настоящей.

— Мы с Сайсом помогли ему поесть, когда ты уснула, — тихо, почти с гордостью сказала Ферухе. — Такой послушный… Сразу взялся за дело, едва почувствовал грудь.

Анна прикрыла глаза, впитывая эти простые слова, как воду в пересохшей земле. А потом снова подняла взгляд, и в нём сквозила та самая отчаянная надежда, которая рождается только у тех, кто слишком много потерял.

— То, что сказал Чоксо… правда? — прошептала она, затаив дыхание, словно боялась, что звук разрушит хрупкую веру.

Она боялась, что те слова ей лишь привиделись в горячечном бреду, что всё это вообще было сном — и сейчас она проснётся, и рядом не будет ни малыша, ни Ферухе, ни надежды.

— Правда, — сразу, без колебаний ответила Ферухе, будто знала: сейчас важнее всего — не дать этой надежде угаснуть. — На генерала Таджа действительно напали, но он сумел победить. Отделался лишь небольшой царапиной. Ничего серьёзного.