Книга Рабыня, страница 77 – Юлия Белова

Но в глубине души он знал: скоро всё изменится.

Мензин Одаш глубоко вздохнул, собираясь вернуться в свои покои — те самые, что давно стали для него клеткой без решёток, местом, где каждый угол напоминал о несвободе. Он уже сделал шаг, когда вдруг замер, словно пригвождённый к земле невидимой силой.

Из сумрака сада донёсся голос — чистый, пронзительный, будто сотканный из лунного света и ночной тишины. Одаш застыл, забыв, как дышать. Звуки окутывали его, проникали в самое сердце, лишали воли.

Девушка пела — о мёртвой невесте, о любви, разбитой предательством, о тоске, что сильнее смерти. В её голосе звучала такая глубокая печаль, что у Одаша сжалось сердце. Он невольно представил себе ту, что могла бы так петь: возможно, она стояла где‑то в тени, окутанная серебристым сиянием луны, а её слёзы падали на лепестки ночных цветов.

Он завертел головой, пытаясь уловить источник звука. Но пение, казалось, исходило отовсюду сразу — из шелеста листьев, из дыхания ветра, из самой тьмы, что обступала его со всех сторон. Одаш сделал несколько шагов вперёд — и замер.

Пение оборвалось так же внезапно, как началось. Тишина ударила по нервам, словно пощёчина.

И тогда он побежал.

Он мчался сквозь лабиринт садовых дорожек, спотыкаясь о корни, задевая ветвями лицо. Он заглядывал за каждую колонну, всматривался в тени, зорко искал хоть малейший признак присутствия незнакомки. Но сад молчал. Лишь ночные птицы перекликались вдали, да листья шептались с ветром.

Наконец, обессиленный, Одаш остановился посреди рощи. Вокруг — ни души. Только звёзды холодно взирали с высоты, будто насмехаясь над его тщетными поисками.

Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти тот голос. Был ли он на самом деле? Или это лишь игра воображения, порождённая одиночеством и тоской?

Сомнения терзали его, но одно он знал точно: этот голос навсегда останется в его памяти. Он будет жить там, в самой глубине души, как тайна, как наваждение, как обещание чего‑то неизведанного.

С тяжёлым сердцем мензин направился обратно в свои комнаты. Но теперь он знал: где‑то в этом дворце есть девушка, чей голос способен пробудить в нём то, что он давно считал мёртвым.

* * *

— Молодец, Анна, — голос Нины ворвался в утреннюю тишину, словно шелест шёлковой ткани. Она переступила порог комнатки, выделенной Анне, и остановилась, скрестив руки на груди. В её глазах плясали озорные искорки. — Слуги сказали, что мензин расспрашивал их о девушке, что пела вчера ночью. Естественно, ему никто ничего не ответил. Ты смогла его заинтересовать.

Анна замерла, держа в руках гребень. Сердце её дрогнуло, а затем забилось чаще — словно птица, вырвавшаяся из клетки. Первый шаг сделан. И весьма успешно.

Нина непринуждённо опустилась на край кровати, потянулась к блюду на тумбочке и ловко подхватила краснобокое яблоко. Её движения были плавными, почти танцевальными.

— Тамиша, правда, с самого утра вертится рядом с мензином, — продолжила она, подбрасывая яблоко в ладони. В её тоне сквозила лёгкая задумчивость, но глаза оставались острыми, внимательными. — Боюсь, как бы она не стала тебе противницей.

Анна медленно опустила гребень. В зеркале перед ней отразилось её собственное изумлённое лицо. Она обернулась к Нине — тихо, почти робко: