Книга Рабыня, страница 119 – Юлия Белова

Перед глазами всплыл её образ: склоненная голова, полузакрытые глаза, голос, льющийся, как ручей. В груди что‑то сжалось, болезненно и сладко одновременно.

— Прости, брат, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику, к самому себе, — но, кажется, я не смогу сдержать данное тебе слово…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли перед грозой. В них было признание поражения, но и нечто большее — пробуждение чувства, которого он не ждал, не звал, но которое теперь заполняло его целиком, вытесняя всё остальное.

— Ну, как твои дела? — Нина легко махнула рукой и тут же опустилась на диванчик рядом с Анной.

Потянувшись, наложница взяла с блюда яблоко — словно по привычке, словно этот жест был для неё чем‑то вроде ритуала. Анна давно подметила: Нина неизменно тянулась к фруктам, где бы их ни увидела. Особенно к яблокам. То ли питала к ним особую слабость, то ли просто любила ощущать их гладкую прохладу в ладонях.

Они сидели в общем зале гарема. За их спинами, почти незаметные, замерли Ферухе и Абби. С тех пор как статус Анны изменился, ей полагалась служанка — и она, не раздумывая, назвала имя подруги. Нина же позаботилась, чтобы Ферухе, аркахаллонка по происхождению, получила это место без проволочек. Та, в свою очередь, искренне обрадовалась и без колебаний дала клятву служить Анне. С тех пор она исполняла свои обязанности с усердием и преданностью.

— Если тебе так интересно, то мой ответ всё тот же, — ответила Анна, небрежно пожав плечами.

— Однако… — выдохнула Нина, но Анна лишь молча повторила жест — лёгкий, почти равнодушный взмах плеч.

С момента пинайта минуло уже два месяца. И всё это время Одаш ни разу не прикоснулся к своей избранной.

Анна видела: его тянет к ней. В его взгляде, в едва уловимых движениях, в паузах между словами читалось нечто большее, чем простое любопытство или долг. Он чувствовал — это было очевидно. Но что именно?

Сама же она… втайне радовалась такому положению дел. Несмотря на ту ночь с Ардэном, страх всё ещё жил в её душе — тихий, цепкий, готовый в любой миг ожить, сковать тело, затмить разум. Каждый день она приходила в покои господина, садилась на край огромной кровати. Одаш опускал голову ей на колени, закрывал глаза, а она начинала петь, перебирая пальцами его мягкие волосы. В эти мгновения мир сужался до них двоих: её голос, его дыхание, тепло его тела.

Махирад, напротив, не скрывала своего довольства. Она уже мысленно видела, как в скором времени в роду Баладжар появится наследник. Она не догадывалась, что за закрытыми дверями покоев её внука всё обстоит совсем не так, как она рассчитывала.

Нина не раз предупреждала Анну: если махирад узнает, что Одаш до сих пор не воспользовался своим правом мужчины, последствия будут непредсказуемыми.

— Вчера я видела Тамишу, — тихо, почти сквозь зубы, проговорила Нина. — Она снова крутилась рядом с Одашем.

Анна промолчала.

Дочь Повелителя оказалась на редкость упрямой. Она не сдавалась, продолжая искать способы привлечь внимание брата. Свои действия она оправдывала «сестринской любовью», хотя всем — кроме, пожалуй, самого Одаша — было ясно: за этим кроется нечто большее.

Однажды махирад уже вызывала Тамишу на разговор. Но та, не дрогнув, ответила, что всего лишь хочет быть дружелюбнее с братом, которого здесь никто не желает видеть. Её слова звучали правдоподобно, но в них таилась тень вызова — едва уловимая, но ощутимая.