Книга Рыцарь и мотылек, страница 178 – Рейчел Гиллиг

Ничего.

А потом, точно мотыльки, что выбираются из своего кокона, явилась она.

Вышла из тени, встала перед исполинскими деревянными вратами собора. С ней – шесть горгулий. Химеры со звериными и человеческими чертами, полностью из камня.

Широкая грудь Рори прикрыла мою спину, а горгулья – Бартоломью – сунул каменную лапу мне в ладонь. Даже Бенджи и Мод выглядели грозно; оба они встали у меня по бокам, будто крылья. Нас было всего пятеро, но мы были войском, что пришло взять ворота штурмом и свергнуть лютого врага с высокого пьедестала.

Но если наше появление, наш вид, наши угрозы и тронули матушку, она не подала вида. Лицо ее по-прежнему таилось под покровом, а голос звучал отрешенно:

— Шестая. – Она склонила голову, словно окинула меня взглядом. – Ты вернулась домой.

Я забыла, как она на меня влияет. Как бледны ее платье и перчатки. Как завораживающе колышется ее покров от дыхания ветра. Я ступила вперед точно хищный зверь. Встала рядом с ней – мы оказались одного роста. Прежде я этого не замечала.

— Я хочу посмотреть на тебя, – сказала я ей. – В последний раз.

Я резко схватила ее покров…

Сорвала его.

И ахнула.

Не только глаза матушки были высечены из известняка, как у Вещих богов и Провидиц. Она вся была из камня. У нее не было волос, ее кожа – губы, щеки – выглядели такими же бледными, как и глаза. Но она не превратилась в горгулью. Ее лицо все еще оставалось лицом женщины. Прекрасной женщины. Бесподобной. Грозной.

Совершенно не похожей на человека.

Матушка даже не посмотрела ни на Рори, ни на Мод или Бенджи, ни на горгулью. Бледные глаза были прикованы ко мне.

Она стянула перчатки – сначала с левой, потом с правой руки, обнажив гладкие незапятнанные руки из камня. Будь она изваянием, статуей, ее назвали бы совершенной, а ее создателя – мастером.

Она широко улыбнулась.

— Такая ли я, как ты представляла?

Матушка сунула руку в вырез платья. Извлекла оттуда каменное кольцо на нитке. Грузи́ло ткача.

— Убейте их, – велела она горгульям.

Протянула руку и крепко, до синяков, сжала мое запястье, а затем всунула палец в отверстие грузи́ла…

И мы обе исчезли.

Я падала, я будто лишилась тела. Мы с матушкой пронеслись сквозь тьму, внутрь собора, вниз по нефу, и у алтаря она меня наконец отпустила.

Словно камень я рухнула в холодную утробу родника. Забилась в воде, пытаясь выбраться на поверхность.

Чья-то рука нащупала мою шею чуть выше кольчуги и дернула.

Задыхаясь, я вынырнула на поверхность. Высоко на стене синело окно-розетка, окрашенное ночным небом. Но тут надо мной нависла матушка и заслонила свет.

— Бедное дитя.

Издалека в глубь собора доносилось эхо – лязг оружия. Рори, Мод, Бенджи бились с горгульями во дворе. Стражи были и у родника. Семеро приближались, выйдя из теней галереи.

— Нашла ли ты то, что искала? – пробормотала матушка, сдавливая мне шею. – Там, за стеной моего собора?

— Если ты имеешь в виду правду, Ашлин, то да. Нашла.

Ее грудь тяжело вздымалась, матушка задумчиво хмыкнула сквозь сжатые уста.

— Тогда ты знаешь, почему ничего не помнишь из прежней жизни. Ни о том, как тебя вытащили из канавы, когда ты была так больна, что даже приюты в Шехте не приняли дитя в столь жалком состоянии. Ни как моя горгулья принесла тебя в собор. – Она усмехнулась. – Ни о своей смерти.