Книга Рыцарь и мотылек, страница 175 – Рейчел Гиллиг

— Да. Подкидыш с холма. Первый Провидец. – Бледные крылышки только что вылупившихся мотыльков трепетали, Безутешная Ткачиха смотрела на них незрячими глазами, и ее последние слова были тихи, как молитва. – Малыш Бартоломью.

Рори и горгулья нашли меня в окружении мотыльков: левая рука на теле Первой, правая – на останках Безутешной Ткачихи.

— Сибил! – выпалил Рори с перекошенным от страха лицом. – Что…

Он окинул взглядом пещеру, мертвых Вещего бога и Провидицу.

— Что случилось?

Я не смотрела на него, я уставилась прямо в каменные глаза горгульи.

— История, – прошептала я. – Та, которую ты пытался мне рассказать. С трагичным началом и безрадостной, бесконечной серединой…

Он знал. Он был самым необычным, самым мудрым созданием во всем Трауме. Так похожим на ребенка.

Ведь он и был ребенком.

Нетопырь сложил лапы перед собой, глядя на мотыльков.

— Хочешь ее послушать?

— Да.

Он кивнул.

— Я не сумею рассказать ее полностью. Я помню не все. Но расскажу тебе ее так, как она сама мне поведала, ее же словами.

Он собрался с духом. И заговорил ровным, плавным, как у матушки, голосом.

— Тебе знакома эта история, Бартоломью, хоть ты ее и не помнишь. Поведаю тебе все, уж как сумею, и клянусь говорить честно. А если не выйдет, то не моя вина. Рассказать историю – значит, чуточку солгать, верно? – прошептал он. – Однажды ты поднялся на самый высокий пик Траума, туда, где ветер напевал грустные мелодии. Там, где цвели белые маргаритки, где серые камни холодили твои босые ноги. – Он ненадолго умолк и продолжил: – Ты был сиротой, скитался, голодал и страдал от одиночества. Ты звал на помощь, но некому было тебя спасти. Ты улегся в траву, и белые мотыльки слетелись, порхая над тобой. Ты закрыл глаза… И умер, Бартоломью.

Доспехи тисками сжали мою грудь. Каждый вдох давался с трудом.

Нетопырь рассказывал дальше:

— Я нашла тебя там, я – резчица, тихая, добрая резчица по камню, и отнесла тебя на вершину холма, где журчал магический родник. Я капнула его водой на твои безжизненные губы. Ты кашлянул. Пошевелился. И пробудился – необычным, особенным, иным. Я заботилась о тебе, Бартоломью. Любила, как собственного ребенка. Мы жили на холме, не нуждаясь ни в чем, кроме родниковой воды. Много лет мы жили так. Но однажды на холм пришли пятеро ремесленников, все отличались умом, нравом и мастерством. Один верил в монеты, другой – в знания. Третий превыше прочего чтил силу, четвертая – чутье, а последняя – любовь.

Мотыльки порхали у меня над головой, касаясь волос, но я не шевелилась.

— Но главным их качеством, – продолжил нетопырь, – была спесь. Они не могли выбрать предводителя, ведь каждый полагал лучшим себя. Свои инструменты они обратили в оружие, а когда и этого стало мало, бросились друг на друга, пустив в ход руки, кулаки и зубы, пока все не оказались на траве, окровавленные, безмолвные и неподвижные.

Мы с Рори переглянулись: он смотрел с тем же ужасом, что и я.

— Они убили друг друга, – пробормотал нетопырь. – Все пятеро были мертвы. Когда их тела остыли, я сложила ладони чашей и поднесла родниковую воду к их устам, и хотя они были мертвы, ремесленники вобрали в себя воздух, словно сделали первый вдох. Пробудились они с глазами белыми точно известняк. Не помнили, кто они, как погибли, – и стали от этого удивительно покорны. Я с легкостью убедила их, что они – боги. А потом с помощью своих орудий создала для каждого реликвию из магического камня. Монету для разбойника-торговца, которого вы прозвали ловким, чернильницу для измученного писаря, весло для рьяного гребца, колокольчик для верной лесничей и грузи́ло для безутешной ткачихи. Вот так-то, Бартоломью. Сперва по случайности, а потом с умыслом мы с тобой создали богов.