Книга Рыцарь и мотылек, страница 171 – Рейчел Гиллиг

Безутешная Ткачиха не стала уклоняться от моего резца.

— Но я не бог, – прошептала она. – Когда-то я была почти такой же, как ты. – Она уставилась на меня своими большими каменными глазами. – Странно, что ты не помнишь ничего до Ашлина и все же нашла в себе силы вырваться с этого ужасного холма. Как же это должно быть прекрасно, как жутко – шагнуть в мир. Узнать, что история, которую тебе рассказывали, – ложь.

— Не делай вид, будто не получала от этой лжи выгоду. Разве золото у тебя в яме не из сокровищниц Ашлина? Разве Провидицы не тонули, чтобы ты богатела? Разве люди не ищут твои знамения в каждой нитке? – Я рычала словно бешеная псина. – Узнать правду о Вещих богах – прекрасно и жутко, но твои лапы по локоть в крови моего перерождения.

Безутешная Ткачиха сама прижалась к острию резца – железо заскрежетало о камень.

— В таком случае тебе и оспаривать мой дар незачем, дочь Ашлина. Ты уже победила. – Она протянула пустую каменную лапу, словно показывая, что терять – или отдавать – ей нечего. – Кто же лучше заблудшей Провидицы поймет, что такое любовь и разбитое сердце?

Сквозь трещину наверху пробился лунный свет, окутав Ткачиху и меня призрачным серебряным сиянием.

— Где твое грузило? – снова спросила я, и голос мой прозвучал зловеще тихо.

— Боюсь, это долгая история.

— У меня есть время.

Она усмехнулась, и тени заострили черты ее нечеловеческого лица.

— Больше, чем ты думаешь.

Безутешная Ткачиха отодвинулась от моего резца.

— Ты уже знаешь, что в нашем мире существует магия. Камень, что венчает холм, его вода – тот родник, из которого ты пила и в котором тонула, – исток всей этой магии. Из него было высечено пять реликвий. Монета, чернильница, весло, колокольчик. – Она вздохнула. – И ткацкое грузи́ло.

Я молча ждала продолжения.

— Но, возможно, ты не знаешь, что те, кого ты зовешь Вещими богами, не владели магией, когда реликвии были созданы. Мне не дано было решать, какою силой будет наделено мое грузило, как не дано было решать и той, что высекла его для меня. И все же, как ни странно, магия мне подошла. В этом она подобна богу. Всеведуща и действует вернее всего, когда ее не вполне понимают.

Разговоры о богах были невыносимы.

— Какова магия твоего грузи́ла? – резко спросила я.

— В отверстие посередине можно просунуть палец. Если грузи́ло было обращено лицом наружу, я переносилась в пространстве, обретала невидимость. Могла проходить сквозь стены этой пещеры. Перемещаться по воздуху. Нужно было лишь мысленно представить себе место, куда я хочу попасть. Главное, чтобы это расстояние не превышало дальности моего взгляда. Изумительное волшебство. Но стоило перевернуть грузи́ло, чтобы его лик смотрел внутрь…

Вид у нее вдруг стал до крайности изможденным. Голова поникла, словно от невыносимой ноши. Кажется, даже взгляд ей было не под силу поднять.

— Я переносилась не телом, а мыслями. Возможно, потому, что я ткачиха, а гобелены подобны ожившей памяти. Взглянув на сотканное мною, я снова переживаю то, что ощущала, когда создавала этот узор. С грузи́лом было то же самое. Я надевала его на палец – и он возвращал мне самое важное – то, что я потеряла.

Она посмотрела на меня. Вгляделась в мое лицо.

— Мою память. Пожелай я, могла бы вспомнить, кем была, прежде чем стала Безутешной Ткачихой. – Она покрутила головой, разглядывая меня. – Скажи, Провидица. Ты помнишь что-нибудь до того, как вкусила воды Ашлина?