Книга Минута до Бруклина, страница 98 – Марк Алонский

Как же потрясающе плевать мне стало на все это.

Вообще я почувствовал себя намного счастливее. От меня словно отстали цепкие, как репейник, заморочки. Теперь в меня вцепилось стальной хваткой бесконечное воодушевление.

(сохранится ли все это, когда Бруклин заберет у меня ЕЕ?)

* * *

Я старался проводить с Евой все свободное время. Дни до ее отъезда бежали стремительно, с наступлением мая я стал физически ощущать приближение разлуки. Чем меньше оставалось дней, тем сложнее становилось засыпать по ночам. Казалось, что из темных углов комнаты ко мне подкрадывалась тотальная потеря. С каждой ночью все ближе.

Одиночество было привычно, раньше я в нем вполне комфортно существовал. Но это было в прошлом, до всех этих удивительных событий. Теперь мне казалось, что одиночество раскроет свою зияющую пасть и сожрет меня, как только Ева сядет в автобус. Я не смогу спастись ни в компании людей, знающих мои песни наизусть, ни в алкогольном угаре.

Ева больше не избегала меня. Наоборот, стала словно тянуться ко мне, соглашаясь на каждое предложение встретиться.

Я тешил себя мыслью, что она, как и я, старается насытиться этими встречами перед отъездом. Мы так много гуляли вместе, что у Евы наверняка не оставалось свободного времени ни на кого другого. Эта мысль утешала меня.

Ева стала приносить на наши встречи синюю папку, потому что вдохновение преследовало ее повсюду. У меня была только одна задача, когда она рисовала: сидеть рядом и не мешать. Я всем сердцем полюбил эти часы, потому что мог рассматривать Еву сколько угодно, зная, что сейчас она не чувствует на себе мой взгляд, полный обожания.

Сначала неохотно и только по моей просьбе, а с течением времени самостоятельно проявляя инициативу, Ева показывала мне получившийся рисунок. Однажды я сказал, что черно-белые крыши ассоциируются у меня со снежинками, потому что они никогда не повторяются. Еве очень понравилось это сравнение.

Я смотрел на Бруклин ее глазами и понимал, что она не может не уехать. Бруклин звал ее столько лет, изведя окончательно. Ева рисовала каждый день. Это была завораживающая одержимость.

Она видела в Бруклине цель, я видел в нем огромную угрозу.

Дни продолжали таять. ОНА должна была уехать, и уже совсем скоро.

* * *

Я молился каждый вечер перед сном. Зная, что Бруклин не может не сбыться, я молился о еще одном поцелуе. Взамен я предлагал Богу все, что он захочет у меня забрать. Кроме музыки. Может, желание не сбывалось, потому что, кроме песен, с меня нечего было взять. А может, я хотел слишком многого.

Порой я так страстно желал повторения вечера, что от этой страсти начинало зудеть все мое тело. Зудеть изнутри.

Это было похоже на аллергию, на неизвестный вирус. Зуд не унялся бы, даже если бы я стал тереться телом об асфальт, расчесал бы каждый сантиметр себя до крови.

Я хотел почувствовать губы Евы еще раз.

Я хотел обратить свою боль и тоску в страсть и нежность.

Я хотел нарушить запрет и почувствовать ЕЕ близость.

От этого соблазна не было спасения, оно было в разы сильнее меня. Мне становился мал чердак, гараж, весь мир, потому что желание мое было безгранично. Желание раствориться в НЕЙ.

(хотя бы еще один раз, Господи, как же я этого желаю, КАК Я ЭТОГО ХОЧУ)

Я лелеял воспоминания о поцелуе, представлял сотни раз, как шлю все к черту, хватаю Еву и впиваюсь в ее губы. Я был в агонии. Фантазии уносили меня из НЕЛЬЗЯ в НУЖНО. Я балансировал на краю, но срывался и долго падал, представляя обжигающие поцелуи на коже. Потом возвращался в реальность и собирал себя по частям.