Книга Минута до Бруклина, страница 64 – Марк Алонский

* * *

Ева ничего мне не обещала. Наши встречи ничего мне не гарантировали. Я страдал только из-за собственных рухнувших надежд. Конечно, можно было выдумать всю эту историю заново, можно было заставить Еву быть со мной движением мысли. Но я был уверен, что теперь, зная, каково это — быть к НЕЙ так близко, фантазии не принесут мне успокоения.

Я внушал себе, что моя цель — только музыка. Теперь — точно. Только в музыке я смогу найти спасение от той, что подняла меня на небеса и скинула оттуда лицом в асфальт. Я никогда об этом не расскажу, она никогда об этом не узнает.

Может, мне было бы легче, если бы я прекратил встречи с Евой? Только смог бы я пойти на подобное? И дело вовсе не в том, что Ева была связующим звеном между мной и Аароном (барабанщик, мать его, мечты). Я был беспомощен перед чувствами, которые она у меня вызывала. Да, сидя на чердаке в одиночестве, я мог хорохориться, что справлюсь с собой и смогу прекратить наше общение в один миг. Что поболит и пройдет, что станет легче. Что, если я не буду знать о ней ничего, как раньше, мое бестолковое сердце сможет немного успокоиться.

В один вечер я даже попробовал отрепетировать диалог, в котором сообщал Еве, что мы больше не можем дружить. В тишине чердака я произнес ЕЕ имя громким шепотом и умолк.

Е-В-А.

Не отболит и не заживет.

Е-В-А.

Не пройдет. Не справлюсь.

* * *

Ева забрала у меня сон, мысли, аппетит. Я внушал себе, что должен быть просто благодарен Еве за знакомство с музыкантами и не желать ничего большего. Изо дня в день я проявлял поразительную устойчивость к любому внушению. Потому что ХОТЕЛ большего, потому что страстно ЖЕЛАЛ.

Рифмы зудели в голове и ждали только бумаги и ручки. Мне казалось, что я могу извлечь наружу сотни песен, которые сжимали бы в тиски сердце каждого, кто их услышит. Я мог бы написать гимн для всех безнадежно влюбленных, руководство к действию для всех самоубийц. Но что тогда бы досталось мне?

Наверное, меня бы поняли. Разве не этого я хотел всегда — быть понятым и услышанным? Разве моя боль, принявшая форму музыки, не хочет разделить саму себя с кем-то еще?

Я представил, что снова играю в гараже. Слева от меня сидят Аарон, Ева, Панда, Пурген и те трое, чьи имена вылетели из головы. Представил, что играю для них, и каждая нота проникает в самые отдаленные уголки их душ. Увидел наяву, как слушатели стараются не моргать, чтобы выступившие слезы высохли прямо в глазах. Как они аплодируют мне, говорят, что никогда не слышали подобного. А потом они уходят. Уходят каждый по своим делам и забывают про тоску, совсем недавно сковывающую их. Они забывают, а я — остаюсь с ней один на один, и песни снова требуют, чтобы я сыграл их кому-нибудь еще.

На самом деле все это звучало не так уж плохо. Точно лучше моей прежней чердачной участи.

* * *

— Тебя класснуха потеряла, — нарушил тишину чердака голос Ника, и я подскочил так, что ударился головой о низкий потолок. — И я тоже потерял, — брат вприсядку двинулся ко мне. — Сказал всем, что ты болеешь.

В полумраке чердака я почти не видел лица брата. Мне не хотелось разговаривать.

— Что случилось-то? — спросил Ник, оказавшись рядом и сгорбившись сильнее нужного, чтобы заглянуть мне в глаза. — Салем?

Я вообще не планировал ничего рассказывать Нику. Но стоило открыть рот, и слова сами хлынули наружу. Все слова за неделю молчания. Я рассказал брату все: про Еву, про ее кухню, про группу на площади, про Аарона, про то, как играл у него в гараже и про его чертову толстовку.