Книга Минута до Бруклина, страница 4 – Марк Алонский

Я все читал и читал: о справедливости, чести, природе человека в целом, но не видел людей, похожих на персонажей произведений Джека Лондона. Я видел только унижающих и униженных, и каждое светлое произведение оказывалось на деле абсолютной фантастикой.

Что тому виной? Искаженный угол, под которым я видел мир? Или уродливая маска, через которую мир взирал на меня?

Я не был похож на свое окружение, ненавидел свою непохожесть, но цеплялся за нее каждой клеточкой тела, потому что только она одна отделяла меня от НИХ.

(как это горько / как это замечательно)

И когда в школе мы читали вслух о чужом благородстве, я невидящим взглядом пялился в парту, лишь бы не разреветься.

Потому что мне снова передали записку с задних парт, сообщающую, что Рос ждет меня после уроков для «разговора».

Потому что каждая прочитанная строчка так невыносимо контрастирует со всем, что происходит вокруг.

И мое ранимое сердце так и гонит слезы наружу, а я ничего не могу с этим сделать. И остается только держать лицо статичным, чтобы не моргнуть, чтобы ни одна слеза не упала на парту, чтобы слезы высохли прямо в глазах.

Чердак прятал меня от мира, и каждое лето, когда даже Доллис умудрялась загореть, я был бледный, а моя одежда — в пыли. Иногда я оставался на чердаке и после захода солнца сидел в темноте, и самому себе казался крысой или тараканом. Это не было плохо, потому что все вокруг были ничуть не лучше.

Ник (вообще он Николас) был старше меня на семнадцать минут. Мне иногда казалось, что за эти семнадцать минут его научили чему-то такому, что знали все вокруг, кроме меня.

Нику досталось это знание, и с его помощью он без проблем существовал, находил друзей, широко улыбался. А мне досталось острое, как нож, мироощущение. И пока мой брат-близнец пропадал на улице, ни о чем особо не задумываясь, я варился в черноте собственных мыслей.

Удивительные дары жизни к первому глотку воздуха — Нику досталась вечная улыбка до ушей, а я взял себе бесконечную печаль.

Мы с Ником были очень разные, но при этом отлично ладили. Наши характеры были абсолютно противоположными, хотя внешне нас было не различить. Нашей внутренней разности я не придавал значения до школы, пока мы не оказались в окружении одноклассников. Именно в обществе я ощутил, что отличаюсь не только от брата, но и от других. Однако Ник никогда не избегал меня, даже под угрозой травли. За это я был ему благодарен и испытывал жесточайший стыд.

Брат учил меня драться, оскорблять в ответ, «не брать все это в голову». Но я знал, я видел его взгляд. Так смотрят на собаку с искалеченной лапой. Моя беда была в том, наверное, что я все понимал.

Ник жалел меня, и мне было стыдно за то, что я «не такой».

Чем старше мы становились, тем больше Ник, сам того не осознавая, стремился избавиться от нашей внешней одинаковости. Доллис долго одевала нас в парные шмотки, поэтому брат стал одалживать одежду у друзей. Потом Ник вернулся домой с бритой головой, стал похож на новобранца. Тетка не водила нас в парикмахерскую и стригла сама, но это случалось так редко, что обычно мы с братом успевали отрастить волосы до плеч.

Я помню, как Ник вошел в нашу комнату, стянул капюшон с бритой головы и виновато улыбнулся мне.

Тогда негласно установилось следующее правило: у меня должны быть длинные волосы, у брата — бритая голова. Теперь мы стали отличаться еще и внешне.