Книга Минута до Бруклина, страница 2 – Марк Алонский

Рекордсменом стал высохший от пьянства Харлоу, высоченный человек-скелет без двух передних зубов. Я запомнил его, потому что он постоянно обещал «взяться за нас». На прощание он отлупил Доллис так, что казалось, тетка сунула лицо в улей.

Харлоу сильно шепелявил, но мы с Ником пошутили об этом при нем только единожды. Оскорбившись, он озверел и бил нас, по-моему, одновременно с двух рук. Он орал: «Шо штаршими будешь увашительней, шопляк!»

После этого мы передразнивали Харлоу, только закрывшись в нашей комнате. И намного жестче.

Сначала мы с братом обрадовались, что Доллис распрощалась с Харлоу, но за его уходом последовала вереница новых теткиных знакомств. Наша веселая семья продолжала свой спуск на дно.

Не нужно гадать, что если в доме есть что-то крепче сорока градусов, если это «что-то» разливать да выпивать, то дорога к дому не зарастет травой.

Вообще, когда сгорела Деза, Доллис была замужем. В сравнении с нашей матерью, семья Доллис и Гека, ее мужа, была образцовой. Это я сейчас понимаю. Именно поэтому оформление опеки прошло без всяких трудностей. Ну, и потому, что Доллис была нашим единственным живым родственником.

Гек устроился рабочим на стройку, где его через пять дней раздавило сорвавшейся откуда-то сверху бетонной плитой. Его расплющило так, что поначалу не могли установить личность погибшего. Помогла торчащая из-под плиты рука: между указательным и большим пальцем у Гека была набита чайка.

Все эти подробности мы узнали от безутешной Доллис. В истерике она металась по дому, то бросаясь писать записки (наверняка предсмертные), то глотая горстями какие попало таблетки. Она сгребала нас с Ником в охапку, вытаскивала из шкафа одежду Гека, обнималась с его рубашками и все плакала, плакала, плакала.

Когда к нам приходили из опекунской конторы, Доллис в красках рассказывала работникам ужасы собственной жизни: и про сгоревшую заживо сестру, и про расплющенного мужа. Но еще она говорила, что мы, я и Ник, последнее, что у нее осталось. Доллис плакалась соцработникам, что не может есть и спать от горя.

Таким я и запомнил этот период. Тетка не могла ни есть и ни спать, сокрушаясь, но ела и спала.

Брата и меня оставили у Доллис. За нас она получала большие выплаты, которые позволяли не работать.

Постепенно Деза и Гек стали воспоминаниями, которые Доллис пыталась залить алкоголем. Может, она надеялась, что призраки утонут.

После смерти Гека Доллис стало как-то наплевать на все, что ее окружало. Наш дом быстро превратился в заброшку, как в ту, что была напротив. Голубая краска выцвела и облупилась, половицы и двери скрипели, а сам дом как-то осунулся, врос в землю. Забор вокруг частично отсутствовал — мы с Ником растащили его на шалаши и костры. Трава во дворе была высоченная, но притоптанная, поэтому это не особо бросалось в глаза. Вообще, издалека наш двухэтажный дом казался игрушечным, словно его собрали из того, что было, неумелые детские руки.

Если пройти мимо, то на пороге, скорее всего, будет сидеть рыжая Мышь, которая встречает шипением каждую протянутую руку. Характер Мыши вполне обоснован: ей тоже частенько перепадало от дорогих гостей.

Но просто так мимо нашего дома никто никогда не ходил. Он стоял на самой окраине, дальше — только лес, в лесу по ночам орали лисы. Если сюда и приходили люди, то только с конкретной целью — к Доллис.