Книга Война после победы, страница 66 – Александр Тамоников

Наконец дверь открылась, и в зал вошли трое. Конечно, тот самый сухощавый, подтянутый мужчина с седыми висками и цепким взглядом. По тому, как он взял стул и поставил его напротив, Михаил понял, что был прав в своей оценке, — это резидент. Англичанин не стал тратить время на церемонии.

— Herr Moltke, — голос мужчины был спокоен, он говорил с уверенностью человека, который полностью контролирует ситуацию. — Мы знаем, что ваша группа существовала, но она практически уничтожена. У вас нет связи с командованием, потому что и командования вашего тоже больше нет. В данный момент ваша сеть недееспособна. Но мы не знаем, кому вы служите сейчас.

Сосновский покачал головой, изображая апатию. С ним говорили по-немецки. Никто не пытался даже одно слово бросить по-русски. Значит, они его считают немцем. Уже хорошо.

— Я никому больше не служу. Война кончилась.

Англичанин вздохнул, словно учитель, разочаровавшийся в знаниях своего ученика, и кивнул одному из молчаливых фигур в углу. Тот шагнул вперед. Это был невысокий, коренастый человек с невероятно длинными руками, похожий на гориллу…

Пытки были не садистскими, а ремесленными. Их цель — сломать не тело, а волю. Сосновскому заломили раненую руку за спину так, что бинты пропитались кровью, а свежая рана открылась вновь. Затем ему надели на голову мешок и поливали водой из пожарного ведра, пока он не начал захлебываться, теряя чувство времени и пространства. Его били ладонями по ушам, вызывая мучительный звон, лишая равновесия. Они не оставляли синяков на лице — только тупую, ноющую боль по всему телу и животный ужас. Несмотря ни на что, Сосновский продолжал играть свою роль. Он кричал, захлебывался слезами, просил пощады на ломаном английском и на немецком, срывая голос. Но внутри, за этой ширмой агонии, работал холодный механизм. Каждый удар, каждый глоток воды он переводил в ярость, но не ту, что выплескивается наружу, а ту, что заставляла собирать силы и волю в кулак. Он считал удары, запоминал голоса, фиксировал, какой именно болевой прием вызывает у него непроизвольное подергивание века, и тут же начинал имитировать его раньше времени, чтобы сбить с толку палача. Он изображал для них ровно столько боли, сколько требовалось, чтобы поверить в его слабость, но ни на йоту больше.

Через три часа, когда тело Сосновского превратилось в сплошной комок нервных окончаний, его снова усадили на стул. Англичанин смотрел на него с легким оттенком уважения.

— Вы держитесь лучше, чем мы ожидали, герр Мольтке. Но это лишь говорит о том, что вы действительно ценный экземпляр. Или вы просто боитесь отдать нам то, что уже, возможно, отдали русским?

Сосновский поднял на него мутный, налитый кровью глаз. В его взгляде читалось то, что англичанин хотел видеть: ненависть к победителям, усталость и готовность торговаться.

— У меня… ничего нет. Русские уничтожили мою сеть. Меня преследовали, я бежал. Я хочу уехать. В Аргентину. У меня есть информация… об агентах в вашей зоне оккупации, в Советском Союзе. Но я не скажу вам ничего, пока не увижу «билет». Вы понимаете, что я имею в виду.

— Вы торгуетесь, сидя в луже собственной крови? — усмехнулся англичанин. — Это похвально. Но время торгов прошло. У нас есть более быстрый способ договориться.