Книга Винсент Иванович, страница 14 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

— Нормально, — я пожал плечами. Голос вышел хриплый, но ровный. Спасибо, Винсент. Хоть связки у тебя подходящие.

Толстяк затянулся сигарой, выпустив облако дыма, которое поплыло к потолку, слоясь и закручиваясь в тусклом свете люстры. Посмотрел на меня сквозь эту дымовую завесу. Молча. Долго.

Пауза. Классический прием давления. Я использовал его сам, на сеансах, когда нужно было заставить клиента заговорить первым. Молчание создает вакуум, а люди боятся вакуума. Заполняют его словами, обычно лишними, обычно тем, что хотели скрыть. Знал ли Толстяк теорию? Вряд ли. Но практика у него была покрепче моей.

Я молчал. Не потому что знал прием, а потому что не знал, что сказать. Толстяк усмехнулся. Уголок рта чуть дрогнул, не более того.

— Нормально, говоришь, — он взял сигару, стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую перед ним. Пепельница была чистая. Значит, кто-то регулярно ее опустошал. Кто-то, чьей единственной работой, возможно, было содержать эту пепельницу в идеальном состоянии. — Ты мне тут не ври, Винни. Мне врать не надо. Мне врут все: моя жена, мой доктор, мой парикмахер. Все врут. Но ты не ври. Потому что я знаю правду. Я всегда знаю правду.

Он открыл ящик стола. Достал толстую записную книжку в кожаном переплете, потертом от многолетнего использования. Положил перед собой, раскрыл на заложенной странице. Я увидел столбцы цифр, написанных аккуратным мелким почерком. Бухгалтерия. Настоящая бухгалтерия, не та, которую показывают налоговикам.

— Пятьдесят тысяч, — сказал Толстяк, и голос его не изменился ни на полтона. Все тот же бархатный баритон, все та же дядюшкина ласковость. — Пятьдесят тысяч, Винни. Ты помнишь эту цифру?

Я кивнул.

— Скажи вслух. Я хочу слышать, что ты помнишь.

— Пятьдесят тысяч, — повторил я.

— Хорошо. А теперь давай посчитаем, — он провел толстым пальцем по строчкам в книжке. Палец двигался неторопливо, палец человека, у которого есть все время мира. Не то, что у меня. — Срок был три месяца. Прошло… — он поднял глаза, — шестьдесят семь дней. Остается двадцать три. Чуть больше трех недель, если округлить. А теперь вопрос: вернул ли ты что-нибудь из долга за прошедшие шестьдесят семь дней?

Воспоминания в голове молчали. Что делал Винсент эти два с лишним месяца? Пил? Дрался? Лежал на грязной панцирной кровати, глядя в потолок и жалея себя? Судя по состоянию, в котором я обнаружил его тело, все три варианта были правдой.

— Нет, — сказал я.

— Нет, — эхом повторил Толстяк. Записал что-то в книжке. — Пятьдесят тысяч за оставшиеся двадцать три дня. Это… — он поднял глаза к потолку, губы чуть шевельнулись, — Две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день. Каждый день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества. Ты планируешь зарабатывать две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день, Винни?

Я промолчал. Потому что любой ответ был бы неправильным.

Толстяк закрыл книжку. Положил на нее ладонь, широкую, с короткими пальцами, унизанными перстнями, и эта ладонь накрыла книжку целиком, как крышка гроба накрывает то, что внутри.

— Я скажу тебе кое-что, Винни. Не потому что мне тебя жалко. Мне никого не жалко, я разучился лет двадцать назад. А потому что твой покойный дедушка, царствие ему небесное, однажды сделал мне одолжение. И я его не забыл. Я ничего не забываю.