Книга Винсент Иванович, страница 13 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

Рэй «Толстяк» Эспозито.

Воспоминания Винсента давали о нем отрывочные сведения: голос по телефону, образ массивного силуэта в дорогом костюме, ощущение вязкого страха. Но воспоминания не подготовили меня к тому, что я увидел вживую.

Триста фунтов. Сто тридцать с лишним килограммов, если переводить в понятные мне единицы. Но дело было даже не в объеме, а в том, как он совладал с этим. Толстяк не расплывался в кресле и не оседал бесформенной массой. Он сидел прямо и уверенно, а его тело занимало пространство с тем же естественным правом, с каким вода заполняет русло реки. Он не был толстым. Он был огромным. И в этом была принципиальная разница.

Костюм на нем сидел безупречно. Темно-серый, в тонкую полоску, явно пошитый на заказ. Рубашка белая, шелковая, расстегнутая на две верхние пуговицы, обнажая золотую цепь толщиной с мой мизинец. На каждом пальце, кроме больших, перстни. Золото, камни. Один, на безымянном правой руки, был с крупным рубином, и камень ловил свет люстры, вспыхивая багровым, как маленький злой глаз.

Лицо у Толстяка было круглое, гладко выбритое, с тройным подбородком и маленькими глазами цвета черного кофе. Именно глаза меня и остановили. Они не соответствовали всему остальному. Тело было показным, нарочито роскошным, сигара в углу рта, толстая, дорогая, марки «Montecristo», источала сладковатый дым. Перстни блестели, цепь сверкала.

Все кричало, смотрите, как я богат и могуч. Но глаза были глазами бухгалтера.

Спокойные. Внимательные. Считающие цифры. Они смотрели на мир так, как я когда-то смотрел на клиентов, оценивая, каталогизируя, раскладывая по полочкам. Только я каталогизировал неврозы, а он людские слабости. Те, за которые можно взять. Те, за которые можно потянуть. Те, за которые можно повесить.

Мне стало нехорошо. Профессионально нехорошо. Потому что я, семейный психолог Рябов, сидел напротив человека, который «читал» людей не хуже меня. Только выводы делал другие.

Впрочем, я еще не сидел. Я стоял на пороге как идиот, рассматривая своего капо так, как рассматривал бы нового клиента на первом сеансе. Зрачки, мимические морщины, положение рук, наклон головы. Привычка, которая в кабинете на Петроградской стороне была профессиональным инструментом, а здесь, в задней комнате мафиозного клуба, могла стоить мне жизни. Люди такого калибра не любят, когда их изучают.

— Винни, — голос Толстяка показался мне даже мягким. Во всяком случае, чересчур мягким для такой туши! Бархатный баритон, почти ласковый. Как у дядюшки, который угощает племянника конфетами. Вот только от этой ласковости по спине пробегал холодок. — Заходи. Садись.

Он указал сигарой на стул перед столом. Обычный деревянный стул, без подушки, без подлокотников. Стул для подчиненных. Стул, на котором нельзя расслабиться.

Я сел, стараясь двигаться как Винсент. Развязно. С ленцой. Откинулся на спинку, раздвинул ноги, положил руки на колени. Поза уличного парня, которому море по колено. Тело помогало, оно помнило эту позу, как пианист помнит гаммы. Лицо я контролировал хуже. Но надеялся, что в полутьме этого не видно.

— Как поживаешь, Винни? — спросил Толстяк, и было в этом вопросе столько же искреннего интереса к моему самочувствию, сколько во фразе стоматолога «Вам не больно?», когда сверло уже визжит внутри зуба.