Книга Миссия в Сараево, страница 81 – Алим Тыналин

— Стрелять на полигоне и стрелять в человека разные вещи, — парировал я, не поворачивая головы к майору. — Особенно когда это непростая персона, окруженная охраной. Велько может дрогнуть. Или наоборот выстрелить раньше времени, не дожидаясь сигнала. Он непредсказуем.

Дмитриевич слушал молча, пальцы его правой руки медленно постукивали по столешнице. Я продолжил:

— Грабеж полная противоположность. Тихий, послушный, выполняет все приказы. Но в нем нет стержня. Он идет за другими, потому что не умеет отказывать. В лагере я видел, как он бледнел при каждом упоминании о крови, о жертвах. Это не боец, господин полковник. Это ведомый, который пойдет на операцию, потому что боится подвести товарищей. Но когда настанет момент действовать, он может просто замереть.

— Грабеж показал хорошие результаты в обращении с оружием, — снова вмешался Танкович. Голос его звучал напряженно. — Правда в последнее время он сильно болел и я отпустил его из лагеря. Он еще не возвращался.

— Показал, — согласился я. — На полигоне. Когда стреляешь в мишени, а не в живых людей. Когда никто не стреляет в ответ. Грабеж не выдержит настоящего боя.

Я сделал паузу, давая словам осесть. Дмитриевич продолжал смотреть на меня тем же непроницаемым взглядом. Невозможно было понять, верит он мне или нет.

— Попович, — продолжил я. — Он самый циничный из всех. Говорит правильные слова о свободе, о независимости Боснии, но я видел его глаза. Там пустота. Ему все равно. Он в этом деле ради азарта, ради приключения. Такие люди опасны, потому что у них нет внутренних тормозов. Попович не задумается об последствиях — ни для себя, ни для дела. Он играет в революцию, как в игру.

— Это чушь! — не выдержал Танкович, делая шаг вперед. — Полная чушь! Я тренирую их месяцами! Каждый день, по шесть часов! Они готовы, господин полковник! Они пройдут через огонь за идею! Попович поставил ему синяк под глазом, может поэтому они все стали непригодными?

Дмитриевич повернул голову к майору. Взгляд был холодным.

— Майор, молчите.

Танкович замер, побелевшими губами. Я видел, как вздулась жила на его виске, как сжались кулаки. Но он отступил на шаг назад, к стене.

Дмитриевич снова посмотрел на меня.

— Что вы предлагаете, Соколов?

— Отложить операцию, — я произнес это спокойно, глядя полковнику прямо в глаза. — Подготовить других людей. Более зрелых, более надежных. Люди, которых вы выбрали, они молоды, неопытны. Да, они горят желанием, но желания мало. Нужна холодная голова и твердая рука. А у этих мальчишек ни того, ни другого.

Долгое молчание. Слышно только тиканье напольных часов в углу кабинета да отдаленный шум улицы за окном.

— Соколов просто трус, — наконец произнес Танкович глухим голосом. — Сам боится, вот и проецирует страх на других. Он не верит в наше дело!

Я обернулся к нему.

— Я верю в дело, майор. Именно поэтому хочу, чтобы оно было сделано правильно. А не провалено из-за того, что исполнители не готовы.

— Довольно, — оборвал нас Дмитриевич. Он встал, подошел к окну, заложив руки за спину. Постоял так, глядя на улицу. Потом повернулся. — Ваши опасения услышаны, Соколов. Я подумаю над ними.

Это не было ни согласием, ни отказом. Дмитриевич не из тех, кто принимает решения сгоряча.

— Есть еще что-то? — спросил он.