Книга Миссия в Сараево, страница 67 – Алим Тыналин

А пока играть роль. До конца.

Слабый, боящийся крови, неумелый журналист.

Пусть они так думают.

Я закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно.

Сон не приходил, но тело отдыхало.

Готовился к следующему дню.

* * *

Утро началось с бега. Танкович выгнал всех на плац в пять утра, когда небо только начинало светлеть.

— Бег! Три версты! Вокруг лагеря! Кто отстанет, останется без завтрака!

Курсанты выстроились, побежали. Я бежал в середине группы, не впереди, не сзади. Дышал ровно, ноги работали легко. Я в хорошей форме, офицерская подготовка.

Но я изображал усталость. Дышал тяжелее, чем нужно. Делал вид, что сбиваюсь с ритма.

Велько бежал впереди, у него широкие плечи, мощный шаг. Не уставал. Принцип бежал рядом со мной, худой, бледный, но упрямо держался. Трифко отстал, кашлял, но продолжал бежать.

Три версты. Мы вернулись в лагерь. Все на плац, построение.

Танкович прошелся вдоль строя.

— Сегодня тактика. Учимся действовать в городе. Незаметно подойти к цели, ударить, отойти. — Он остановился, повернулся. — Попович покажет.

Попович вышел вперед. В руках макет револьвера, деревянный.

— Цель офицер на улице. Идет один, без охраны. Задача подойти сзади, выстрелить в затылок, скрыться в толпе. — Он показал. Медленно подошел к чучелу, стоявшему на краю плаца. Поднял руку, имитировал выстрел в голову. — Раз. Два шага назад, поворот, быстро в толпу. — Он развернулся, быстро отошел, смешался с курсантами.

— Вот так. Быстро, чисто, без паники. — Танкович кивнул. — Теперь вы. По одному!

Курсанты начали тренироваться. Один за другим подходили к чучелу, имитировали выстрел, отходили.

Велько делал резко, агрессивно. Подошел, ударил чучело кулаком в голову вместо выстрела, засмеялся. Танкович не остановил, пусть.

Принцип делал тихо, методично. Подошел бесшумно, поднял руку, имитировал выстрел, отошел. Лицо спокойное, холодное.

Трифко подошел, закашлялся прямо у чучела. Танкович поморщился.

— Если закашляешься у цели все услышат. Учись контролировать болезнь.

Я подошел последним. Шел неуклюже, шаркая ногами. Поднял руку с деревянным револьвером, нацелился, но рука дрожала. Имитировал выстрел, отошел, запнулся, чуть не упал.

Курсанты засмеялись.

— Эй, журналист! — крикнул Велько. — Ты убьешь себя раньше, чем врага!

Танкович покачал головой.

— Соколов, ты наблюдатель. Тебе это не нужно. Иди, отдыхай.

Я кивнул, отошел к краю плаца. Сел на бревно, смотрел.

Хорошо. Они видят, что я неумелый. Безопасный.

После обеда выдалось свободное время. Курсанты разошлись. Кто-то спал в бараках, кто-то чинил одежду, кто-то сидел у костра.

Я наблюдал за ними из своего барака. Смотрел в окно, оценивал.

Нужен повод для отъезда. Убедительный. Естественный.

Я вспомнил утреннюю тренировку. Велько хвастался своей силой, показывал шрамы. Гордился этим.

Гордость. Самолюбие. Вот слабое место.

Я вышел из барака, пошел к колодцу. Велько сидел у костра с несколькими курсантами, громко рассказывал очередную историю. Смеялся.

Я зачерпнул воды, выпил из ковша. Медленно, не спеша.

Велько заметил меня, крикнул:

— Эй, журналист! Воду пьешь? Не подавись!

Курсанты засмеялись.

Я поставил ковш, повернулся к ним. Шагнул ближе к костру.

— Велько, — сказал я спокойно, но достаточно громко, чтобы все слышали, — я хотел спросить. Этот шрам на лице. Правда, что его сделал австрийский жандарм?