Книга Спасение души несчастного. Том 3, страница 23 – Лин Няннян

Когда же Го Бохай сложил ладони в молитвенном жесте, У Чан поспешил за ним. Повторяя каждое действие, он взял все необходимое, поднес к огню и… рука дрогнула. У Чан невольно обернулся на песнопение, нарушающее тишину. Низкие воззвания к погибшему и прощания, слетающие с губ одного из даосских монахов на улице, звучали так, будто в желудке мужчины жужжал злой улей.

Го Бохай коснулся плеча ученика. Тот опомнился и вернулся было к молитве. Но наставник снова отвлек. Приоткрыв глаза, У Чан понял, что благовония в его руках потухли. Взгляд метнулся к стене, где нервно дрогнула высокая тень. Казалось, произошедшее сильно задело Бань Лоу. Так, что только неразборчивое рычание Гун Ди осадило его.

Песнопения продолжались. Голос то затихал, то с пущей силой взрывался. Сейчас же в ход пошел колокольчик. Обойдя со звоном каждый угол наполненного людьми двора, монах достал ритуальный персиковый меч, изгоняющий духов и призраков.

У Чан поскорее возжег благовония, помолился и, следуя за наставником, воткнул их в бронзовую курильницу. На мгновение он перевел взгляд на обескровленное лицо Цюань Миншэна, но снова отвлекся. Монах ворвался в помещение и закружил коршуном. Шаг за шагом он, не замолкая, двигался вокруг гроба по правую руку^[5].

— Пора, – глухо произнес Го Бохай и подвел ученика поклониться близким усопшего.

У Чан так и не нашел времени рассмотреть человека, который погиб по жестокой случайности, и, только оказавшись перед Бань Лоу, вынул из нагрудного кармана ритуальные деньги^[6].

Еще утром У Чан посчитал: как бы их отношения с Бань Лоу ранее ни складывались, как бы тот ни винил его в смерти товарища, это не отменяло надобности в подношении. Поэтому он наказал слугам с рассветом отправиться в город за всем необходимым. Обычная доброжелательность. Меньшее, что он мог сделать, чтобы выказать искренние сожаления. Ведь только так и умеют северяне – без лишних слов и чувств.

Однако сейчас, когда У Чан протянул пухлый белый конверт^[7], в сердце ворвалось сомнение. Бань Лоу стоял прямо напротив, прищурившись. Невозможно было не заметить, что его лицо искривилось при виде дара, словно сам жест оскорбил его.

У Чан замер с вытянутой рукой, не надеясь ни на что, но Бань Лоу все же нарушил тишину бурчанием:

— Я и сам в состоянии поднести деньги Миншэну.

Гун Ди повернулся к Бань Лоу, и тот выхватил конверт:

— Ты всегда смотрел на меня и Миншэна как на убогих. Этот неодобрительный, презрительный с рождения взгляд…

Наследник непроизвольно поднял глаза, и Бань Лоу подхватил:

— Вот, опять этот холодный взгляд обиженной жизнью собаки.

У Чан промолчал, не разрешая себе лишних чувств.

Гун Ди же сквозь зубы прорычал:

— Бань-младший!

Однако тот не умолк:

— Ты никогда этого не говорил, но на твоем лице все написано. «Чем Миншэн лучше меня?» Так ведь?

Глубокий голос монаха разлился по помещению подобно бурной волне. Казалось, чем громче становились песнопения, тем яростнее бушевало пламя злобы и обиды Бань Лоу. Он повысил тон и повторил:

— Признайся, задумывался же?

Гун Ди и Го Бохай собирались вмешаться и развести молодых по разные стороны, но застыли.

— И что, если и так? – заявил У Чан.

Если бы словом можно было ударить, то своим вопросом наследник с силой толкнул бы Бань Лоу. Да так, что того отбросило к стене.