Книга Лабух, страница 32 – Иван Оченков

Хотя… если немного прикрутить свет, становится не так заметно. Появляется что-то отдаленно напоминающее шанс. Громко, по-хозяйски постучал в дверь, вызывая охранника. Снова щёлкнула щеколда и в приоткрывшуюся щель заглядывает мой провожатый.

— Что тут у вас?

— Открывай! Мы добазарились.

Однако стоило шестерке войти внутрь, как и в его голову прилетает мешочек со свинцовой дробью, а потом в бок изъятый у Франта нож. Мертвые не кусаются… Напоследок, взял лампу и обильно полил стены керосином, после чего поставил её так, чтобы открытый огонек вскорости добрался до горючего. Пожар и без того является синонимом неразберихи, а когда вокруг множество пьяных… главное, вести себя абсолютно естественно, чтобы не вызвать раньше времени подозрений. Об остальном подумаю, если выберусь. Нет! Когда выберусь!

— Ну, где ты шлялся? — с наездом встретил меня один из подручных главаря.

— Есть такие места, — виновато развел руками, — куда даже комиссары своими ногами ходят.

— Вот оно что, — сменил гнев на милость уголовник. — Выпьешь?

— Не откажусь.

Предложенный мне самогон давно нагрелся, но я проглотил его как воду и прошел в горницу, демонстрируя профессиональную улыбку.

— Спой нам, Коленька! — просят бандитские марухи, скользя маслеными взглядами.

— Новинка сезона, для наших прекрасных дам! — объявляю, беря в руки гитару.

Стоит пальцам ощутить струны, как волнение уходит, дрожь прекращается и в груди появляется кураж. Нет, сегодня я точно не умру!

Конечно, в оригинальном тексте есть кое-какие анахронизмы, но майорский макинтош с легкостью меняется на чекистский, а картуз уже не с кокардой, а со звездочкой. Песня, как нельзя больше отвечающая моему настроению, на публику действует по-разному. Бандитские подруги едва ли не в голос ревут, размазывая по щекам слёзы, зато самих фартовых повествование от лица ссученой несколько смущает. Однако, Круг он и во времена НЭПа — Круг! Первой не выдерживает Корделия, и, вскочив со своего места, награждает слюнявым поцелуем.

— Колька! Растревожил душу, проклятый! Как тебя только земля носит!

— Сам удивляюсь, — прошептал в ответ, вытирая рукавом пот.

В этот момент, к нам вваливается какой-то всклокоченный мужик и без всяких прелюдий начинает блажить.

— Пожар! Пожар, мать вашу! Говорил, что по миру меня пустите, окаянные!

Дальше был шум, гам, неразбериха. Опьяневшие люди, не разобравшись пытались выскочить в окна и застревали. Другие ломились в двери, едва не закупорив их своими телами, но в целом всё обошлось почти без потерь, по крайней мере среди нас. Мы с Изей успели вытащить и инструменты, и отяжелевшего Владимира Порфирьевича, а разом растерявший хмель Серёга, выбрался сам, сжимая в руках драгоценный аккордеон.

Что же, кажется, и в этот раз пронесло. Но в стремительно трезвеющей голове все громче звучит мысль — надо валить отсюда! Причем, не из города, а из страны. Вот только с пустыми руками как-то не хочется…

— Ну, что ты за человек? — тяжело вздохнул Фельдман, откинувшись на спинку стула.

— Обычный, — пожал я в ответ плечами.

— Почему, как в Спасове что-то непонятное творится, ты тут как тут?!