Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 520 – Иван Оченков

Уложив Лизхен на постель, боярышня бессильно опустилась на лавку, кусая губы. Сердце ее, казалось, готово было выскочить из груди, а щеки покрыла мертвенная бледность. Тяжелый вздох вырвался из груди девушки, и она готова была дать волю слезам, но вдруг совсем рядом раздался голос Маши.

— Аленушка, а вы по-каковски с Лизой разговаривали? – Девочка стояла рядом с ней, с любопытством разглядывая свою наставницу.

— Ты что здесь делаешь?

— Я от Лукерьи убежала. Ой, ты что – плачешь? Она тебя обидела?

— Нет, Машенька, нет. Ничего она меня не обидела, это я сама себе понапридумывала, и совсем не плачу.

— А почему у тебя слезы?

— Это так… пройдет.

— Ты не сказала, по-каковски вы с ней говорили…

— По-немецки, Машенька.

— А, знаю: так наш Ваня разговаривает с дядей Каролем.

— Ваня?

— Ой, я же обещала ему, что не буду его так на людях называть! Ты меня не выдашь? А то он будет сердиться.

— Нет, Машенька, что ты, я никому не скажу.

— Вот и хорошо. Ты не думай, Ваня, ой, опять… так вот, он совсем не злой. Он даже когда меня ругает, у него глаза смеются.

— Да я знаю, он не злой.

— Аленушка, а ты его любишь?

— Кого?

— Как кого! – удивилась вопросу Маша. – Ваню, конечно…. Ой, опять!

Хотя считается, что женские глаза находятся на мокром месте, но Алена Вельяминова после смерти матери плакала всего дважды. Когда умерла приютившая ее тетя, и когда государь в шутку пообещал выдать ее замуж за своего придворного. А еще – сегодня.

В Митавском замке стоит мертвая тишина, как в склепе. Хотя он полон людей, съехавшихся на день рождения своей герцогини, потомки ливонских рыцарей сидят тихо, как мыши под веником. Герцогская охрана тоже старается не высовываться, и в карауле стоят мои люди. Я со своими приближенными держу совет в выделенной для меня зале. Федька и Мишка сидят у нарочно открытой двери и поглядывают в коридор, а Вельяминов и Михальский по очереди докладывают мне о случившемся за день.

— Все тихо вокруг, – говорит Корнилий, – но долго это не продлится, так что надо уходить к Риге.

— Кой черт нас сюда вообще принес… – бурчит Аникита, – один хрен они с нами против Жигимонта не пойдут.

— И не надо.

— Как это?

— Да так, нам главное, чтобы поляки с литвинами подумали, будто мы с ними сговорились. А там пока они разберутся меж собой, нас уж и след простынет.

— Не удержим Ригу?

— Да какое там, контрибуцию бы без потерь утащить, и то за благо.

— Ты же говорил, что попробуешь на Новгород у свейского короля сменять?

— Попробую, конечно, только если Гонсевский за нас примется, то дай бог ноги унести.

— А если подмогу вызвать?

— Откуда? Если из Смоленска, то покуда туда гонец доскачет, да пока Черкасский раскачается – нас тут с потрохами съедят.

— А если у короля Густава подмогу попросить? До Стекольны-то морем всего ничего!

— Светлая мысль! Получится, наверное, но только тогда король может решить, что ему нужны и Рига и Новгород.

— Думаешь?

— Знаю! Причем если даже мой брат Густав Адольф и не догадается, то канцлер Оксеншерна ему точно подскажет.

— Чего ж делать?

— Да есть одна мысль…

— Ой, государь, не тяни жилы!

— Разделиться надобно. Кого-то с половиной отряда оставить в Риге, чтобы держался крепко, а остальным уходить. Если Рига продержится, пока я буду с королем переговоры вести, то, считай, дело сделано. Против победоносной армии, да зная, что у меня деньги есть, даже Оксеншерна не заартачится.