Книга Константин. Аландский крест, страница 45 – Иван Оченков, Антон Перунов

— Отец…

— Молчи! У меня осталось не так много времени…. Я все время был занят не тем. Все время думал, что впереди целая жизнь и все можно успеть, нужно лишь хорошенько все подготовить… Не успел. Обещай мне, что не станешь откладывать главное.

— Обещаю.

— Хорошо. Все необходимые распоряжения о моих похоронах я уже отдал. Теперь позови Костю, мне нужно сказать ему…

— Я здесь, отец.

— Обещай мне, что будешь опорой в царствовании своего брата!

— Клянусь!

— Держитесь вместе, и тогда вас никто не сможет сломить…

— Да, papa, — отозвался цесаревич.

— Я не хотел этой войны, но она все-таки началась… Теперь глупо об этом говорить, но я был обманут и прежде всего самим собой. Однако не только… перед нами сильный, упорный и бесчестный противник… не верьте им!

С каждым словом Николай все больше слабел, отчего речь его оказалась прерывистой и несвязной. Однако сознание императора оставалось ясным, и он продолжал.

— Не спешите искать мира. Ибо кто первый о нем заговорит, тот и проиграл. Да, мы понесли немалые потери, наша казна почти разорена, но мы не разбиты, и это главное! Не уступайте им ни в чем, добейтесь лучших условий из возможных. А когда наступит мир, выполните мое обещание… Отпустите народ мой…

С трудом договорив, отец в изнеможении откинул голову на подушку и едва слышно попросил позвать священника. Через минуту в кабинет вошел отец Василий (Баженов) и начал читать слова отходной молитвы. Не знаю, дослушал ли он его до конца, но, когда протопресвитер закончил, государь был уже мертв.

— Господи, помилуй, — перекрестился Александр.

— Император умер! — глухо отозвался я и первым принес своему брату присягу.

Выйдя, мы увидели перед собой весь двор, включая наших жен, детей и вдовствующую теперь императрицу, и я вдруг понял, что за все время ни разу не спросил брата ни о ней, ни о ее самочувствии. При виде нового царя все склонились.

Умирая, император Николай был уверен, что войне скоро придет конец. Ему ведь никто не рассказал о внезапной кончине Абдул-Меджида. В этот момент, наверное, я один понимал, что, если наши враги решились на такое, значит, ничего еще кончено. И нас ждут новые испытания…

[1] Поклонниками красоты Аграфены Федоровны в разное время были Баратынский и Пушкин.

В тот вечер я впервые после своего «попадания» в полной мере ощутил, что значит «раздвоение личности». До сих пор мы с ушедшим куда-то глубоко внутрь Костей жили и действовали в унисон. Возможно потому, что оба самозабвенно любили Родину и Флот, отдавая этим двум увлечениям все свои силы. Но сейчас мы, если так можно выразиться, едва не разругались. С одной стороны скорбящий по поводу кончины обожаемого отца сын и верноподданный, а с другой прагматичный, как и все оставленное мною время, попаданец.

Для прежнего Константина междуцарствие было поводом погрузиться в траур и отстраниться ото всего кроме своего любимого морского дела. И уж, конечно, ни в коем случае не лезть на глаза к столь же печальному брату, пытаясь продвинуть на важные посты своих людей и тем самым усилить собственное влияние.

А вот для меня было совершенно очевидно, что, если не подсуетиться сейчас, на этих самых важных местах примостят свои сиятельные зады другие люди. И полбеды, если это будут мои политические противники, но при этом люди дельные (да, так тоже бывает!). В общем, я решил не тянуть кота за хвост и все остальные места, а сразу же приступил к делу.