Книга Маг, сдерживающий армии, страница 110 – Aki

Тёма вытер тылом ладони предательскую влагу, выступившую на глазах. Не время сейчас… Здесь плакать нельзя — слёзы замёрзнут и кожа начнёт зудеть. А потом и расчешеться до крови…

«А потом вчера… О, Господи, мама. Вчера мы увидели новый кошмар, милая. Наши, с нашей стороны, вызвали своего. Не знаю, как его зовут. Говорят только, что он „маг восьмого уровня“. Что это значит — хрен знает, нас не посвящают. Но ЧТО ОН МОЖЕТ, мы увидели в красках… Он пришёл, когда уже всё вокруг нас горело, и немцы вклинились в нашу оборону. Он был один. В чёрном, как все эти ИХ „чёрные“ — МАГИ. И он… Мама, он не стрелял. Он тупо шёл. Просто шёл по полю вперёд, а вокруг него… всё гасло. Снаряды взрывались в метре от него и рассыпались на части. Пули… исчезали. А у них, у немцев, начался сущий ад. Один просто упал и захрипел, хватая себя за горло, будто у него не было воздуха. У другого… у другого кости начали ломаться. Слышно было, как они хрустят, будто сухие палки. САМИ ПО СЕБЕ. Он даже не смотрел на них… Прошёлся мимо, словно гулял по парку. А они… они перестали быть людьми. Стали изуродованными трупами с ломаными конечностями и выпученными от ужаса глазами. Потом ОН махнул рукой, и их бтр просто сплющило, как консервную банку. Без взрыва. Просто… сплющило.»

Тёма снова остановился, чтобы перевести дух. В горле стоял ком, а руки предательски тряслись, от чего буквы выходили кривыми и острыми. Он вспомнил тишину после того, как «ЭТО» закончилось. Тишину, в которой было только потрескивание огня и тихий, детский плач одного из своих — двадцатилетнего пулемётчика Витьки Лодочника.

«И знаешь, мам, самое страшное? После этого мы не радовались. Мы не кричали „ура!“. Мы молча собирали своих раненых и смотрели на то поле. На эти… трупы. И нам было не по себе. Потому что эта сила… она не наша. Она чужая. Она как… как ураган или землетрясение. ЧУМА. Она может быть за тебя, но она не твоя. И она страшнее любого немца. Я теперь боюсь не только врага, маменька. Я боюсь, что наши решат применить такое где-нибудь рядом. И что тогда станет с нами? С обычными парнями, из плоти и крови? Я видел, как этот урод-восьмёрка смотрел на людей. Слышал, знаю, что маги не получают силу просто так, но… Я не знаю, что нужно было пережить, чтоюы смотреть на людей, на своих же, как на… МЯСО.»

Он резко дописал, почти разрывая бумагу:

«Я хочу домой, мама. Очень. Хочу запаха твоего хлеба, Алёнкиного смеха, нашего холодного ручья за околицей. Хочу, чтобы всё это кончилось. И чтобы эти… эти боги и чудовища ушли туда, откуда пришли, и оставили нас, людей, в покое. Мы тут все, в окопах, по обе стороны, мы просто мясо для них, маменька. Мясо для их странной, ужасной войны. Молюсь, чтобы те, кто сильнее, просто не раздавили нас походя. Целую и обнимаю вас крепко, милые. Ваш Тёма.»

Он не стал перечитывать. Аккуратно сложил листок, сунул его в потрёпанный конверт, на котором дрожащей рукой вывел адрес. Конверт положил в нагрудный карман, поверх письма от Алёнки, которое уже зачитал до дыр. Письма, в котором была вся его жизнь. Настоящая!

Печурка потухла. Тьма снова сгустилась, живая, плотная. Тёма прислонился к стене, закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти не искорёженные снарядами леса, а лицо сестры. Но даже в этом тёмном пространстве за веками теперь плавало другое лицо — без эмоций, проходящее сквозь огонь, и хруст ломающихся костей, которого не должно было быть.