Книга Ненужная княгиня 2, страница 92 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

«И драгоценности к этой одежде!» — подсказала проснувшаяся меркантильность. В случае чего, их потом можно продать, а лишние средства ещё никому в этом мире не помешали.

Так что, допив кофе, я позвонила в колокольчик и велела явившейся с недовольным лицом Дуняше подать мне письменный прибор. Взяв перо, обмакнула в чернила и замерла.

Как писать человеку, который молча потворствовал убийцам жены?

Вежливо. Холодно. Бескомпромиссно.

Слова ложились на бумагу ровно, без единой помарки, словно писала не я, а кто-то другой, очень спокойный и очень далёкий от всего этого.

«Дорогой Мишель. На днях я беседовала с его величеством и узнала, что буду приглашена к герцогине Лейхтенбергской на музыкальный вечер. Буду рада, если вы пришлёте мне содержание за полгода, чтобы я могла предстать перед дочерью императора в достойном виде и не посрамить род Барятинских».

Вместо подписи я ограничилась инициалами. Не хотелось выписываться фамилией, от которой я стремилась избавиться.

Записку вручила Дуняше в незапечатанном конверте:

— Передай это князю Барятинскому и по возможности сделай так, чтобы он не узнал, где живу я. Его сиятельству графу Бенкендорфу точно не понравится, если князь устроит тут скандал.

Где остановился Мишель, я не знала, но была уверена: Дуняша с заданием справится. По крайней мере с первой его половиной.

В ответ девица потупилась, присела в книксене и пролепетала, что постарается всё исполнить. Но ни я, ни тётка её скромным видом не обманулись.

После отправки записки тётка ушла к себе, а я села писать письмо маменьке..

В первую очередь, конечно, поблагодарила за участие в моей судьбе, потом сообщила, что теперь живу у Елизаветы Ивановны, ожидая решения его величества. Про необходимость в деньгах умолчала, но упомянула потенциальное приглашение на вечер к герцогине.

Напоследок я поинтересовалась, нет ли запретов августейшей семьи на какой-нибудь фасон.

Вопрос совсем не праздный — я помнила, что император Павел, например, запрещал и модные платья с высокой талией, и многослойные жилеты, и шляпки в определённом стиле. Все запреты, конечно, обуславливались экономикой или политикой, но мне нельзя было попадать впросак и подставлять родню.

Это письмо я также не стала запечатывать — просто приказала заглянувшей на звонок горничной положить его на поднос для отправки. Наверняка текст скопируют для Третьего отделения, но это меня не беспокоило. Лишь бы доставили адресату.

Больше я никому писать не стала. Александру побоялась, помня, что он каким-то образом связан со Станиславом и любое неосторожное слово может стоить ей карьеры. Подруг Мари я не помнила, а тяжёлую шкатулку с письмами оставила в Неаполе. Вместе со всем, что принадлежало той, другой жизни.

После отправки писем я ещё немного посидела у окна, глядя на сад. На душе было странно — вроде бы свободна, а вроде бы и нет. Потом вздохнула, привела себя в порядок и спустилась вниз, к хозяйке.

Елизавета Ивановна сидела в уютной гостиной и рукодельничала. Я вежливо присела рядом, с платочком в пяльцах и шёлком в руках, и мы завели неспешную беседу о моде, общих знакомых и родственниках.

Сама я могла рассказать только о встрече с Леонилой, да ещё передать тётушке привет от графини Шиловской. Оказывается, дамы были знакомы, и я узнала немало интересного о молодых годах графини, а заодно кучу всяких «новостей» о малознакомых или вовсе неизвестных мне людях, от которых в памяти бедняжки Мари ничего не осталось.