Книга Ненужная княгиня 2, страница 89 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Я, не обращая на них внимания, пригласила старого служку выпить со мной чаю — всё равно, пока сундуки не уложат, никуда отсюда не денусь.

— А вы, Иван Никитич, — спросила я, наливая чай, — часто ли выбираетесь на гулянья?

Он усмехнулся.

— Когда служба позволяет, ваша светлость. В прошлое воскресенье был на балаганах. Скоморохи потешали, народ плясал — душа радовалась.

Я слушала и думала: интересно, увижу ли я когда-нибудь скоморохов? Или мой удел отныне — только тихие кельи и ровный счёт дням?

Мне не хотелось думать о будущем, которое выбирала не я. Поэтому постаралась сосредоточиться на разговоре с комендантом. Он оказался неплохим собеседником. Будто понял, что мне сейчас нужно.

Мы пили чай, говорили о пасхальной неделе, народных гуляньях и красоте весенних лесов. Но чай закончился, и разговоры тоже. Иван Никитич поблагодарил меня за беседу и ушёл.

Я поднялась и кивнула Груне.

Не зная, что меня ждёт и куда повезут, я выбрала простое саржевое платье неброского мышиного цвета. Пока одевалась да собиралась, за окном уже и стемнело. Однако это не останавливало конвоиров: багаж вынесли, меня вывели и усадили в карету. Обычную, потёртую, без гербов и украшений.

Стоило экипажу тронуться, как на меня навалилась апатия. Постриг, так постриг. В ссылку, так в ссылку.

На удивление, меньше чем через час карета остановилась.

Я подняла голову, ожидая увидеть монастырские стены или унылое казённое здание. Но лакей в ливрее распахнул дверцу и поклонился:

— Ваша светлость! Прошу вас!

Я вышла, щурясь от яркого света и ничего не понимая.

Снова внутренний двор — но совершенно незнакомый. Вокруг кареты стояли слуги с фонарями в руках. А мне навстречу бросилась высокая полная женщина и радостно обняла:

— Машенька!

Пока меня тискали и крепко целовали в щёки, я судорожно пыталась вспомнить, кто это.

Женщина не юная, но, пожалуй, не старше матушки. Когда-то очень красивая. Да и сейчас хороша — свежая, румяная, с белой кожей и красивой проседью. Глаза тёмные, внимательные, но грустные. По глазам я её и узнала.

— Елизавета Петровна! Тётушка! — из глаз хлынули слёзы.

— Машенька, дитя моё бедное! — она обнимала меня до хруста костей. — Что они с тобой сделали!

Всхлипнув, я уткнулась в её плечо, пахнущее дорогими парфюмами.

— Тётушка, как вы здесь?

— Потом, потом всё расскажу, — она отстранилась, оглядела меня с головы до ног, покачала головой. — Худенькая, бледная. Ну ничего, у меня откормишься. А теперь — в дом. Ванна, ужин, постель. Никаких разговоров до утра.

Конечно, эту даму узнала не я, а Мари. И плакала на её плече тоже Мари, хотя мне и самой отчаянно хотелось рыдать от облегчения, что худшие опасения не сбылись.

Княгиня Обрезкова, в девичестве Березина, приходилась (теперь уже мне) родной тётушкой по отцу. Замуж её выдали, когда Мари была ещё крошкой, и поначалу брак всем казался весьма успешным.

За Елизаветой Березиной дали хорошее приданое, муж её обладал титулом и неплохо продвигался по службе. Но счастье было недолгим — рождённые дети умирали один за другим. Семь маленьких каменных ангелочков украсили фамильный участок на кладбище.

Тётушка грустнела, выезжала редко, старалась благотворить, но судьба не была к ней благосклонна: однажды супруг, торопясь с каким-то отчётом к государю, провалился под лёд, простудился и вскоре умер. «От горячки простудной».