Книга Ненужная княгиня 2, страница 86 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Император ждал. Чего именно? Моей истерики, рыданий, обвинений?

У меня задрожали губы. Я на секунду с силой их сжала и ответила ровным тоном:

— Ваше величество, мой супруг когда-то клялся перед Богом хранить и беречь меня, обращаться «как с немощнейшим сосудом». Но не справился со своим обещанием. Я... простила его. Однако смиренно умоляю не возвращать драгоценность тому, кто не сумел её сберечь.

Я старалась держаться так, чтобы одновременно не оскорблять его величество прямым взглядом и при этом видеть его лицо. Потому что вести диалог, не видя реакции собеседника, для меня оказалось мучительным.

— Вот как, княгиня, — император чуть прищурился, — вы считаете себя драгоценностью?

И снова эта насмешка. Не оскорбительная, скорее снисходительная. Но я отрицательно покачала головой.

— Что вы, ваше величество. Я была драгоценностью. Юной, прекрасной, наивной, верящей в светлые чувства девушкой, готовой по завету Божьему создать семью и беречь её перед лицом Бога и Государя. Теперь... — я развела руками, глядя на своё невзрачное платье, на худые руки, на всё, что осталось от той Мари, — вы сами видите, как на мне сказалась жизнь с мужем.

На этот раз я всё же взглянула ему в лицо. Именно я, не Мари. Женщина, прожившая свою жизнь в одиночестве, но так, как хотелось ей, а не обществу. Да, у меня были случайные связи, были романы. И да, я раз пять могла выйти замуж, но не сделала этого.

Может быть, потому что в той жизни не встретила нужного человека.

Не знаю, что император увидел в моих глазах, но что-то в его лице изменилось. На секунду мне показалось, что моя дерзость вызвала в нём не гнев, а усталое понимание. И чтобы закрепить в нём это чувство, я вновь смиренно опустила глаза.

— Я приму вашу волю, государь, — сказала я, принимая вид жертвы, как учил меня Барков, — и буду молиться о здоровье душевном и телесном князя Барятинского.

Николай Павлович задумался, продолжая сверлить меня тяжёлым взглядом.

Я разглядывала ковёр под ногами, лелея глупую надежду, что император помнит ту Мари, которая несколько лет почти каждый день была рядом с его дочерьми.

Мэри, Олли и Адини — его любимицы, которых он баловал и старался ни в чём им не отказывать. Мэри, нынче герцогиня Лейхтенбергская, к этому времени уже родила мужу дочь Марию и ожидает сына Николая. А выглядит наверняка гораздо лучше, чем я, хотя я сейчас всего на год её старше. Снадобья синьоры Чиччолы, морское путешествие, крепость и постоянная нервотрёпка не пошли на пользу ни лицу, ни телу Мари.

Император вздохнул и вдруг спросил точно так же, как Барков:

— Скажите мне, княгиня, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга?

В голове чётким эхом раздался голос чиновника. Я повторила его слова, стараясь, чтобы они не звучали как вызубренный урок:

— Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и возможности общения с близкими. Практически он объявил меня душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу. Ведь Мишель числился на службе на хорошем счету.

Император посмотрел на меня ещё пристальнее. Я напряглась, ожидая вопросов о письмах, но, к моему удивлению, он не сказал о них ни слова.