Книга Ненужная княгиня 2, страница 78 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Корзину оставили мне.

— Разговейтесь в честь праздника, ваша светлость, — улыбнулся священник.

В его прищуренных глазах мелькнуло что-то такое, что я поняла: разбирать корзинку лучше самой.

Батюшка обернулся к Груне и Дуняше:

— А вы чего не были на службе? Вам же по крепости ходить можно! Ну-ка выйдем, болтушки. Я вам сейчас епитимью наложу за лень!

Пока служанки лепетали оправдания в коридоре, я быстро перебрала содержимое корзины. Яйца, куличи, пасхи — всё не то. Только на самом дне обнаружился свёрток. Я моментально переложила его под подушку. Потом посмотрю!

— Груня! — крикнула я, придав лакомствам в корзине прежний вид. — Вели самовар ставить! Будем чай пить и Бога хвалить!

Груня убежала. Дуняша осталась, не спуская глаз с того, как я режу окорок, раскладываю на тарелке пирожки и нюхаю веточки вербы, украшенные бумажными цветами.

Бумажными ли? Я присмотрелась. Ох, кажется, это от маменьки подарок. Цветы не бумажные — шёлковые! И связаны дорогой лентой.

Настроение и так было солнечным, а тут вообще захотелось петь и танцевать. Улыбаясь, я схватила крашеное яйцо, сделала несколько танцевальных па по комнате и остановилась напротив Дуняши.

— Христос Воскрес, Дуняша, — сказала я, протягивая ей яйцо. — И ты садись с нами чай пить. Нынче праздник!

Дуняша на миг растерялась, но яйцо взяла. Переступила с ноги на ногу, глянула на дверь, потом на меня.

— Садись, садись, — повторила я, пододвигая ей стул. — Что ты будешь? Чай? Пирожное? Окорок?

— Я… благодарствую, ваше сиятельство, — она опустилась на краешек стула, так и держа яйцо в руках, будто не зная, куда его деть.

Груня внесла самовар, грея трубами и расплёскивая воду. Увидев Дуняшу за столом, удивилась, но ничего не сказала. Только поставила на стол чашки, блюдца, вазочку с вареньем.

— Светит нам нынче солнышко, — сказала я, наливая чай. — Слышишь, как птицы поют?

Дуняша удивлённо глянула на окно, за которым было обычное серое петербургское небо.

— Не слышу, ваше сиятельство.

— А я слышу, — улыбнулась я. — Это я в Неаполе научилась. Там птицы круглый год поют, даже в дождь. Привыкаешь слушать.

Груня прыснула в кулак. Дуняша посмотрела на неё, потом на меня, и вдруг уголки её губ тоже дрогнули.

— Христос Воскрес, — сказала она тихо.

— Воистину Воскрес, — ответила я.

Мы пили чай, ели кулич, стукались яйцами. Дуняша выиграла три раза, Груня — два, я ни одного. Но это совсем не испортило мне настроения.

Ночью, когда Груня уснула, я тихо достала свёрток из-под подушки и при свете луны развернула плотную ткань.

Внутри оказался туго набитый бархатный кошелёк. Я вытряхнула его содержимое и тихо ахнула, когда на кровать упали записка, сложенная в несколько раз, пачка ассигнаций и маленькая иконка Божьей Матери в серебряном окладе.

Первым делом я сжала иконку в ладони и на миг закрыла глаза. Потом развернула записку. Почерк был незнаком, но память Мари опознала руку маменьки.

«Держись, дитя. Я была у императрицы. Дело движется, но медленно. Жди вестей».

Последними я пересчитала ассигнации. В пачке было несколько десятков рублей — сумма, которой хватило бы на дорогу до Москвы и обратно.

Деньги — это хорошо. Пусть я пока не знала, на что их можно потратить в условиях, когда тебя никуда не пускают, но интуиция тихо шептала: они пригодятся. И, может быть, даже быстрее, чем мне бы хотелось.