Книга Барышня ищет работу, страница 112 – Салма Кальк

Она и была рядом — до моих девятнадцати, успела порадоваться, что я поступила учиться. И пропала вскоре после того, как я пошла на второй курс.

Мы с мамой пересмотрели все её немногочисленные бумаги, не нашли ничего особенного — ну там паспорт, пенсионное, полис, что ещё бывает у человека. Только оказалось, что в квартире она жила просто так, потому что очень помогла чем-то её хозяину, суровому мужику, из тех, кто строил бизнес в девяностые, как мог, а потом встал на ноги и легализовался. Он очень горевал, говорил — мировая была бабуля, Рогнеда-то Витольдовна. Но ни слова не сказал о том, чем она ему помогла. И признался, что кроме квартиры, помог ей ещё и с документами, которые у неё, по её словам, кто-то нехорошо украл, а он подыскал людей, которые сделали с нуля.

Сейчас я говорила, и сама понимала, что всё это выглядит… ну так себе выглядит. Как будто кто-то нам с мамой отключил думалку-то. Только теперь уже никому ничего не скажешь, и ни о чём не спросишь. К сожалению.

Я молчала, мне было нечего добавить. Глаза оказались полны слёз, потому что все те годы очень ярко вспомнились. И всё то, что у нас с бабушкой было. Рассказы, разговоры, как она помогала мне уроки делать, и шить учила тоже она, мне лет шесть было, когда разрешила взять в руки иголку. И вышивать. И готовить…

Чай мой остыл, но я всё равно его допила.

Это оказалось всё равно что сигналом — Пуговкин кликнул Митьку и велел заново греть чай и вообще, что там с обедом? А потом повернулся ко мне.

— Не плачь, Оленька, голубушка. Что бы там ни было, теперь ты здесь. И найдёшь здесь себя, и дальше будет проще.

Он смотрел и улыбался, и как-то по-доброму улыбался. И я даже поверила, что всё будет хорошо.

5. На пороге великих перемен

5. На пороге великих перемен

Ожидался обед, но я поняла, что не хочу из этого кресла никуда, вот совсем никуда. Как-то многовато всего — и магических действий, и воспоминаний — оказалось на меня одну. И вообще я только сегодня с поезда, в котором провела одиннадцать дней.

Хозяин оставил меня в кресле, но заверил, что от обеда мне не отвертеться никак, а сейчас, мол, решим, где я буду жить.

А что, у меня есть варианты, где жить? Я думала, здесь будет какое-нибудь студенческое общежитие, что ли. Или я сниму квартиру, или комнату. Если в Иркутске, тьфу, Сибирске только в путь сдаются и квартиры, и комнаты, то и здесь, наверное, тоже?

Я даже успела задремать, когда высокие двери заскрипели, открываясь, и кто-то вошёл решительным шагом.

— Вот, Аннушка, это Ольга Дмитриевна, Оленька. Надо учить, понимаешь, душа моя? — спросил кого-то Пуговкин.

Я в великом изумлении открыла глаза и увидела рядом с Пуговкиным даму его лет. Такую… сухощавую, хрупкую, совершенно седую, волосы красиво уложены в узел. В изящной кремовой блузке, с рюшами и тонкими полосками кружева, и с камеей у ворота. А тёмная юбка хитрыми складками до полу спускается.

— Здравствуйте, — пробормотала я и попыталась встать, вежливость-то никто не отменял.

— А это супружница моя, Анна Мироновна, — представил даму Пуговкин. — Сиди-сиди, вот сейчас обедать пойдём, а там и встанешь.

— Очень приятно, — пробормотала я.

Дама оглядела меня, я же уже не удивилась даже серо-стальным глазам, кажется, здесь это визитная карточка некромантов. Да, в даме я определённо ощутила некое родство, такое же, как с Пуговкиным, и, прости господи, с Соколовским.